— Я знаю об этом от своего отца, он сказал мне в нашу последнюю встречу. Вскоре после того, как Ева забрала тебя и уехала. Я умолял ее вернуться, послал рождественские подарки — фургончик для тебя и мамино кольцо ей — мамино обручальное кольцо. Но мистер Кендал вернул все это мне с обратным поездом. Когда, некоторое время спустя, я разыскал отца, то предложил отдать кольцо ему — он жил тогда с Полли в мейфилдовском доме в Ричмонде, — Полли ходила за ним, и мне пришло в голову, что ему было бы приятно подарить кольцо ей. По праву оно и принадлежало ей, раз уж мама умерла! Ведь отец купил его давным-давно. Но он и слушать об этом не захотел — отказался взять кольцо и сказал, что не разрешит Полли носить его. А она и сама отказалась. Я был тогда на грани отчаяния. Мне казалось, что никто не хочет ничего от меня принять. И это было очень больно. Будто я шел к разным людям с полными руками, а все от меня отворачивались. Грейнджер сопровождал меня в Ричмонд (хотя к отцу я его не взял, оставил ждать в привокзальной гостинице). И я решил подарить кольцо ему — кстати, это отец мне посоветовал — отдай, мол, в качестве рождественского подарка. Сейчас оно у Грейси. Она говорит, что ни разу его не снимала с тех пор, как получила от Грейнджера. Воображаю, чего только оно не насмотрелось. Ну хорошо, несколько месяцев спустя, перед самым отъездом в Ричмонд, Грейнджер спросил меня, почему я подарил ему это кольцо? (Хэт так никогда мне этого и не простила, хотя Грейнджеру в вину не ставила), я и рассказал ему то, что знал — то, что рассказала мне тетка Винни, взяв с меня клятву, что я сохраню тайну. Она знала, что это испортит ему жизнь. А я решил, что она была не права. Предыдущий год я прожил с твоей матерью и чему-то за это время все-таки научился: я пришел к убеждению, что нельзя скрывать правду — только так можно избежать неприятностей. Вот я и взял да рассказал Грейнджеру, и это нарушило его душевный покой; пробудило надежды, оправдать которые было не в моей власти. (Ева заслоняла собой все в моей жизни еще долгое время после своего отъезда.) Смолчи я, и он все равно полюбил бы меня. Вполне готов был к тому. Да и я души в нем не чаял.
Роб спросил:
— И что же произошло?
— Да ничего. То есть он переехал в Ричмонд и помог мне устроиться там. Я не двигался с места до мая, пока занятия в школе не кончились. Только в феврале съездил на два дня похоронить отца и помочь Полли. Я думал: Грейнджер с радостью переедет в Ричмонд — он ведь вырос в Мэне, где от людей не протолкнешься, Брэйси, наверное, казался ему пустыней… И он действительно с готовностью взялся за работу, видно было, что ему хочется быть полезным. Мы перевернули вверх дном отцовский дом, начиная с чердака и кончая подвалом. Мы с ним вдвоем, Полли только наблюдали. Вытащили всю мебель, до последней щепки, во двор — проветрить и просушить на солнце. Потом скребли щетками и отмывали карболкой комнаты; побелили стены, покрасили полы. Часть мебели я продал, часть роздал — слишком она напоминала отца, — и затем мы вселились туда. Сначала было пустовато. Потом я кое-что подкупил, но, в общем, выглядело все приблизительно так, как сейчас.
— Грейнджер спал у тебя в кабинете?
— Тогда это была его комната. Я с самого начала обещал ее предоставить в полное его распоряжение.
— И ты отдал его в школу?
— Нет, я учил его дома. В то время я еще не работал в училище, только через два года туда поступил. Я до одурения вколачивал латынь в белых детей, пока меня не настигло мое прошлое… верно говорят, что от прошлого не уйдешь, — соблазнитель малолетних, таково было общее убеждение. И возразить трудно, поскольку не так уж далеко от истины. Одним словом, я занимался с Грейнджером по вечерам. А днем он продолжал работать по дому — он оказался неплохим плотником, ведь его отец работал на корабельной верфи в городе Августа — ну и, кроме того, усердно помогал Полли, особенно по части кулинарии.
Роб сказал:
— Значит, дело было в Полли?
— Это она тебе сказала? Я знаю, она говорила с тобой.
— Нет, но из ее слов я понял, что особенной любви она к Грейнджеру не питает.
Несмотря на темноту, Форрест попытался прочесть выражение лица Роба. Он хотел убедиться, что сын правильно понимает его. Что его слова должным образом воспринимаются единственным человеком, для которого они могут иметь значение, которому могут пригодиться в дальнейшем, внесут в их союз столь нужные Робу покой и устойчивость: как-никак четыре человека, прожившие долгую жизнь, предлагали ему свой опыт. Но на фоне неба лицо Роба было неразличимо — темный силуэт — не больше — и, вместо того чтобы встать и снова подойти к нему, Форрест сказал:
— Вот что я скажу тебе, и ты будь добр, запомни это раз и навсегда — Полли никогда особенной любви ни к кому не питала. Слишком легко она давала собой помыкать — сперва своему отцу, потом моему.
— Но ведь Полли никто не заставлял. Всего три месяца тому назад она сказала мне, что вполне довольна жизнью. — Роб вытянул вперед палец, словно указывал на Поллино сердце, пусть далеко от них находящееся.
