— Выполняю свои обещания. Утверждал это всегда, всю жизнь. Только до сих пор никто меня не просил давать обещания. А вот теперь выполню.
Форрест сказал:
— Дай тебе бог, — встал и подошел к нему. Поскольку Роб сидел, Форрест оказался на голову выше, и ему пришлось нагнуться, чтобы поцеловать сына в лоб — туда, где холодная кожа граничила с еще более холодными волосами.
Роб стоял в узеньком коридоре, разделявшем комнаты Грейнджера и Деллы, и прислушивался. Ему нужно было видеть Грейнджера; правда, отец его задержал, но тем сильнее оказалась потребность в этой встрече. Итак, он молча стоял у закрытой двери и напрягал слух, в надежде уловить какие-нибудь шорохи. Сперва не было слышно ничего. Но он так настроился на эту встречу, что считал вполне возможным разбудить человека, только что закончившего семнадцатичасовой рабочий день (которому предстояло через пять часов снова встать и который находился, помимо того, в обществе жены, только что вернувшейся после четырехлетнего отсутствия). Роб продолжал прислушиваться и в конце концов различил какие-то звуки; сначала он решил, что их издает сосновая дверь, принял их за мирное течение жизни в ее недрах. При всей своей усталости, при том, что в нем все еще бродил алкоголь, Роб жаждал утешения — какого угодно, но утешения, — поэтому, зажмурив глаза, он припал ухом к ребристому дереву. Звуки не прекращались. Это Грейнджер и Грейси, друзья враги, слили воедино свои тела и без слов высказывали друг другу то, что переполняло их души: радость встречи и горечь обид, благодарность и укор, высказывали голосами детей, беззащитных, но справедливых, стремящихся к ясности, силящихся отыскать друг в друге безоговорочную детскую веру в будущее, не ведающих, что их подстерегают нескончаемые беды, опасности и одиночество в конце. Роб, окончательно притихший, молил их не останавливаться, страстно желал разделить с ними эту минуту.
Но Грейси остановилась — четыре вскрика, знаменовавших утрату, а может, и приобретение (неведомый посторонним прибыток сил или понимания).
Грейнджер еще некоторое время не сдавался — голос Грейси отчетливо произнес: — Ну, скоро ты? — Потом затих и он. Оба молчали. Никаких звуков не издавали больше ни кровать, ни рассохшийся пол под ней, ни печь, пламя в которой должно было бы реветь — словно все израсходовали не только скромные запасы энергии и потребностей, но и жизнь в придачу, израсходовали все до последней капли, оставив пустую кровать, пустую комнату, пустой дом.
Роб подошел к двери, ведущей в комнату Деллы, — впервые за три месяца, да и сегодня у него в мыслях не было идти сюда. Он не стал прислушиваться, а просто постучал тихонько, в надежде, что ему отопрут. Шагов Деллы он не слышал и ее дыхания по ту сторону двери или звука поворачивающейся ручки. Тем не менее спустя минуту дверь медленно отворилась.
Единственная лампа была зажжена, она горела не настолько ярко, чтобы просвечивать сквозь штору, но давала достаточно света, чтобы Делла могла работать при ней (она пришивала воротничок к платью, которое наденет завтра на свадьбу) и вырисовать ее силуэт, когда она появилась в проеме двери. Роб сказал:
— Тебе надо б уже третий сон видеть.
Делла сказала:
— Мне надо б ангелом быть с крылышками и золотыми локонами.
— Вот только не вышло из тебя ангела.
— Что ж ты думаешь предпринять на этот счет?
— Помолюсь, — сказал Роб, к этому времени он уже мог улыбаться.
Делла продолжала стоять в дверях, и горячий воздух, вырвавшись из комнаты мимо нее, словно жарким дыханием обдал Роба.
— Впустишь? — спросил он.
Она медленно обдумала его вопрос. Потом отступила на шаг.
— Было время, ты дорогу знал.
— И до сих пор не забыл, — сказал он. Быстро переступил порог и закрыл за собой дверь, все одним движением, затем проверил, плотно ли задернута штора. Оказалось, что да — и сразу же почувствовал себя защищеннее, спокойней: корабль с задраенными иллюминаторами, плывущий в ночи, нежданный, невидимый.
Делла вернулась к кровати и уселась на прежнее место, в небольшую продавленную ямку; рядом на сосновом столике ровно горела лампа. Она протянула руку, чтобы прибавить огня.
Роб сказал:
— Пожалуйста, не надо.
Она долго вглядывалась в него.
— Все хоронишься?
Он кивнул с улыбкой и двинулся к ее единственному стулу.
— Не туда пришел, — сказала Делла, берясь за свое рукоделие.
Роб остановился, взялся за спинку стула.
— Это почему?
— Сам знаешь, — не поднимая глаз, она сделала три стежка, мелких и аккуратных.
— Нет, не знаю. Ты всегда со мной добрая была.
— Теперь уж кончено.
— С чего бы?
Делла посмотрела на него. Она с трудом различала его в полумраке, но память восполняла то, чего глазам не было дано видеть.
— Сам знаешь: вот тебе и весь сказ. — Еще с минуту она молчала, не отводя от него глаз, потом сказала: — Да и занята я.
— Чем?
— Как мне быть, думаю.
Роб коротко рассмеялся.
— Ну, и что ж ты надумала?
— Это мое дело, — сказала она.
Роб сел. Делла будто и не заметила.
— Умирать собралась? — спросил он (платье, которое она шила, было темно-зеленое и в темноте казалось почти черным).
— Ты меня не обижай, — сказала она.
