Роб сказал:
— И ответить на просьбу тоже можно по-разному.
Она не поняла и задумалась, и личико ее, похожее на отшлифованный камень, продолжало покоиться у него на ладони.
— А, ладно, — сказала она, — это я просто так, про себя подумала.
Она осторожно высвободилась и уставилась в потолок, который в этой темени мог сойти и за открытое небо — словно их обступала ночь, в которую, уснув, можно было бы и улететь. — Шел бы ты, — сказала Делла. Она так и не повернулась, не взглянула на него — никак не отозвалась на то, что он так быстро послушался, на его искреннее «спасибо» — и долго после того, как он вышел за дверь, неслышно притворив ее за собой, она не отводила глаз от потолка, вспоминая мать, застигнутую ударом среди мокрой холодной грязи, не узнающую ее, ко всему равнодушную, не пожелавшую даже ухватиться за Деллин палец — последнее, что ей оставалось, когда она устремилась к неизвестно какому уж там заслуженному покою и неведомой награде.
Придя к себе в комнату и засветив лампу, Роб нашел у себя на кровати два письма — они лежали одно на другом, оба в белых конвертах. Он прибавил огня и взял их. На верхнем стояло «Робу», выведенное незнакомой рукой с завитушками и затейливыми росчерками. Второе было адресовано «Робинсону» Рининым убористым почерком. Ее конверт был толще, так что, присев на кровать поближе к свету, он первым распечатал его — внутри лежали фотография и записка. На фотографии была изображена Рина в юности, не та, которую он знал — теперешние черты лишь намечались в лице, озаренном безудержным смехом. Девочка лет пятнадцати-шестнадцати у дверей конюшни, в одной руке тяжелые деревянные грабли, поднятые как знамя, за другую некрепко держится ребенок. Рина смотрит в аппарат, и ей почему-то очень смешно; ребенок смотрит на нее — снизу вверх, ему, наверное, года три — и так радостно ей смеется, что черт его лица почти невозможно разобрать. В записке говорилось:
