Рейчел подождала немного — хорошо бы наступил рассвет или ее глаза приспособились, тогда она сможет разглядеть выражение его лица: серьезен он, весел, жесток или, может, пьян (судя по запаху — нет). Затем она сказала:
— Зависит от того, скольким людям ты хочешь причинить неприятность до наступления завтрашнего дня.
— Решительно никому, — сказал Роб. — Если то, что я пришел сюда поговорить с тобой, кому-то неприятно, меня это не касается. Это не их дело.
— И не мое?
— Ты Рейчел Хатчинс?
— Да.
— Ты собираешься стать моей женой?
— Завтра в одиннадцать часов утра.
— Тогда, значит, это твое дело. — Голос его оставался спокойным, к ней как будто тянулась обтянутая перчаткой твердая рука, сильная, холодная, готовая схватить, или обидеть, или спасти.
Рейчел снова помолчала, в надежде, что Роб как-то объяснится, и погодя сказала:
— Не пугай меня.
— А почему бы нет?
— Думаю, ты сам знаешь. Я и так пуганая.
— Нет, этого я не знаю, — сказал он.
— Ты же разговаривал с папой. Он мне сказал, что у вас с ним был обстоятельный разговор, Роб, они знают все, что знаю я, — все, кроме ужаса, который я испытывала. Мне казалось, что ты это понимаешь. Твоя чуткость, твоя доброта позволяли мне надеяться, что ты поймешь мои ощущения.
— Я и понимал, — сказал Роб. — По крайней мере, мне так казалось. А вот теперь у меня возникли сомнения.
— В чем?
Он прилег на кровать, головой на свободную подушку, но поверх одеяла, не раздеваясь.
— Что кроется за всем этим?
Рейчел повернулась к нему лицом, они лежали, по-прежнему не касаясь друг друга.
— Что, если я скажу тебе правду? — спросила она.
— Завтра я на тебе женюсь.
— А если совру?
— Я все равно женюсь на тебе.
— Завтра?
— Да.
Рейчел осталась лежать на спине, но простерла руки к невидимому потолку.
— Тогда я скажу правду. Расскажу, как все было, объяснений у меня нет. Но все это было, и было со мной… — Руки ее опустились, и левая безошибочно легла на правую ладонь Роба, вверяясь ему — вверяя одновременно и все ее уцелевшее после потрясения существо. Роб сжал ее руку и больше не выпустил. — Всю свою жизнь я не жила, а мучилась. Так было до самого твоего появления здесь — я нисколько не преувеличиваю. В одежде, в еде, в папиной доброте и неотступной заботе недостатка у меня не было. Я прекрасно понимаю, что мир населяют по большей части люди оборванные и голодные, покрытые язвами, обреченные на вечное одиночество; но знаю я и то, что муки мои были вполне реальны и так сильны, что, казалось, могли бы дерево выворотить с корнем. Не то чтобы я была такой уж тростинкой, однако я не выдержала и надломилась.
— Но в чем дело? Какая мука?
— В этом-то вся трудность, — сказала она. — У тебя, конечно, может сложиться впечатление, что я капризуля и нытик. Я же объясняю это так: уже с четырех или, может, с пяти лет я начала внимательно приглядываться к тому, что происходит вокруг (наблюдала папу и маму, бедного дедушку, немногих наших постояльцев, Деллу и Люси) и в конце концов поняла, что впереди меня подстерегает только
Роб сказал:
— Положим, их можно и сократить.
— Я этого не знала. Дети жизнь самоубийством не кончают, им невдомек, что это возможно.
— Я-то знал, — сказал Роб. — Знал даже о револьвере, лежавшем у деда на камине, при помощи которого можно это сделать. Я, помню, притаскивал скамеечку, забирался на нее и смотрел, не выражает ли он желания сослужить службу.
— Смотрел и только?
— Иногда поглаживал, — сказал он. — Правда, в руки никогда не брал. Я влюблен был и жил надеждой.
— В кого?
— Я ж тебе говорил. В свою мать. А она постоянно подогревала мое чувство, обнадеживала — вот-вот у нее появится досуг и тогда она выслушает все, что я хочу ей сказать, займется мной… и тогда я ей докажу.
Рейчел сказала:
— Тебе повезло.
— Я мучился не меньше твоего.
Она легонько пожала его руку.
— Тебе так повезло, что ты должен бога на коленях благодарить. У меня не было ничего, абсолютно ничего.
Роб спросил:
— Не вижу разницы.
— Я тебе уже говорила.
— Повтори, прошу тебя, — сказал он. — Час поздний, и на душе у меня беспокойно.
— Меня любило несколько человек, но я ответить им тем же не могла.
— Твои сверстники?
— Да нет, мои родные. У тебя была мать, и это много тебе дало, хотя бы доказало, что есть люди, — один человек, уж во всяком случае, — которые помогут одолеть отпущенное тебе судьбой время.
— Твой отец говорил, что он боготворит тебя.
— Вот именно; в этом отчасти и была моя беда — он боготворил меня из-за сходства со своей матерью. Говорят, я вылитая она. (Появившись утром на крыльце, я приводила в смятение пожилых дам, которые приезжали сюда из года в год; им казалось, что это бабушка пятьдесят лет тому назад.) Видишь ли, он нанес ей несмываемую обиду, сделав попытку бросить все и уехать отсюда. Вскоре после этого она умерла, и сколько я себя помню, он старался загладить свою вину перед ней.
— Он говорил, что понимает тебя.
Рейчел сказала:
