Господи, до чего же здешняя земля удивительна и не схожа ни с чем в своем смущении! Стоит всколыхнуться легкому ветерку и прогуляться веселенькому по ветвям, взявшимся над долиной светло-зеленым полымем, тотчас и приметишь смущение в деревах, едва угадываемое, прозрачное, оно то отступит от темных, чутких к его дыханию стволов, то коснется их едва ощутимо. Но и этого достаточно, чтобы дерева заволновались, запотягивались к синему небу, норовя оторваться от земли и взлететь. Да не дано им сие, оттого и загрустят и завздыхают громко и тревожаще, разве что глухой не услышит. Ах, дерева, дерева, как и все на земле, не сходные друг с другом, каждое со своей тайной, попробуй-ка угадай ее! Выросшие близ Байкала, под одним небом, но не одинаковые, что было бы несчастьем, сколь величественны вы и хороши, иль не к вам обращено это, от сердца:
— Господи, живите ж вечно!
И там скажется, и в другом месте, и в третьем, но скажется не в открытую, а с робостью, что неизбывна в людях, словно бы шибко утесненно им и не в худых избах, где зачастую лишь пара деревянных, с драным тряпичным набросом, низких лежаков да у окошка скособоченные, на кривоватых расшатанных ножках, вдрызг залапанные табуреты, а и на вольной волюшке, в изглубленном сияющим небесным сводом пространстве, точно бы мешает им что-то стать самими собой, свободными, ни от кого не зависимыми, лишь от собственного ощущения крепкой, на чистом воздухе настоенной соединенности с сущим, а проще сказать, со всем, что глазу покорно: и с деревьями с их смутной, едва ли не горькой тревогой, и с тихой возле деревни, светлоокой речкой, про которую и подумать-то не посмеешь, что упадает с дальних гольцов и в версте отсюда быстроструйна и своенравна, и с тем, что висит в воздухе незримо, но ощущаемо чувствами, отчего они делаются пуще того обостренными. Вон и с Тихончиком случилось такое, уж не так споро он шел бестропьем, продираясь сквозь ивняковые ветки, пропахшие таежным болотцем, что в саженях пяти от реки. А болотце темное, не сразу и разглядишь, сливается с ближней, высокой, иссиня серой, но не сплошной, а рваной, во многих местах как бы пробитой шальными пулями, стеной леса.
