Он вскрикивал и не успокаивался, не иссякало душевное напряжение, требующее немалых физических усилий, чтобы не стать и вовсе потерянным, жалким в отринувшем его мире, впрочем, только в этом мире, не в другом, о котором мы догадываемся, хотя и не проникаем в него, имея разум негибкий и грубый, склонный лишь к приятию себя как заданности, вознесшейся над сущим. Да, душевное напряжение не проходило и даже стало сильней. Это скоро заметили все, кто встречался с блаженным, каждый из них вопрошал: что случилось, отчего в лице у блаженного и смущение, и грусть?.. И не мог ответить. Однако ж попадались и такие, кто догадывался, что с Тихончиком, и хотел бы успокоить его, говоря слова добрые, ласковые, но тот и этого не слышал и вскрикивал:
— Боженька накажет! Боженька накажет!..
Возникало ощущение, что блаженный ничего больше не желает знать, а только это, упрямое. Раньше он робел, очутившись среди людей, заметно сникал, ужимался в плечах и виновато улыбался, бормотал что-то, не умея отыскать в своей памяти надобные слова, а иной раз пристраивался к неожиданно уловленной им речевой мелодии и долго не отпускал ее. Но нынче все иначе, он и слова нашел, правда, лишь те, единственные, и к людям теперь относился не так, как раньше, уж не опасался их и не замолкал при встрече с ними, а нередко повышал голос, словно бы хотел, чтобы они знали, что Боженька накажет… Да, накажет. Но кого?.. Не день и не два ломали на деревне голову, пока не узналось… Ввечеру как-то ребятишки с крайнего двора по улочке зазвали к себе человека Божьего:
— Батяня соровой рыбки наловил, ушицу сварили…
Тихончик поел да и сморился, бросили ему на пол курмушку:
— Отдыхай, бедолажный…
Но отдохнуть не дали. Подняли посреди ночи, всполошили ребятишек, сказали хозяину, низкорослому конопатому мужику:
— Собирайся!
Среди охранников был Револя, он распоясался в чужой избе, кричал что-то, вконец запугав жену конопатого и ребятишек, заодно и Тихончика. И вовсе худо сделалось тому, когда увидел, как Револя начал срывать со стены иконы и бросать их на пол, топтать… Залопотал что-то бедолажный, а потом выскочил на подворье. Тогда и услышали от него в первый раз:
— Боженька накажет… Боженька накажет…
Уж потом выяснилось, за что взяли мужика. Заподозрили, что он срывал доски с огорожи, которую решили поднять чуть повыше деревни. Уж давно на миру знали про эту огорожу и невзлюбили ее, кое-кто из мужиков прямо говорил:
— Обнесут деревню со всех сторон забором, тогда и окажется она в плену у сатаны.
Так и было. Но чтоб поднять руку на огорожу, что строится зэками под приглядом лагерной обслуги, про это и мысли никто не допускал. Как же пойти противу власти, крутененька, особенно когда дело касается мужика, не спустит ему и малости, а тем паче, неповиновенья? Но тогда отчего с недавних пор стало вершиться непонятное: зэки полный день подымают забор, роют ямы под столбы, а ночью кто-то возьмет и порушит все. Чудно, и не только Револе и лагерной обслуге, а и мужикам… Чуют, вряд ли кто-то из них решился бы на это, для чего, спрашивается, иль приятно зашибиться об стенку?.. Но как ни мучай себя, дело-то и впрямь вершится, отыскиваются ловкачи и умельцы, роняют забор, так что по сей день из зачинки не выйдет, распятый с одного края, качается на ветру, дальше не двинется. А может, тут неземная сила замешана, положим, святая иль нечистая, мало ли что, вдруг да не поглянулся ей забор, вдруг да увидела в нем обиду для себя ли, для роду ли человеческого?.. И решила не допустить огорожи, и ломает ее. Дальше — больше, уж слух прошел по деревне, будто де сказал Дедыш:
— Нечистый тут не причем, ему до людского племени — тьфу! Тут вся смысла в святой силе, горько ей зрить, как исхитряются упрятать деревню за колючую проволоку. Вот и надумала подсобить ей, начала разбрасывать огорожу. Зря от власти которые противу мира пошли деревенского. Не будет по-ихнему.
На деревне так уверовали в это, что уже стали воспринимать совершаемое противу лагерной обслуги как не чьими-то людскими руками совершаемое, а неземной силой, и были растеряны, подавлены, когда узнали, что конопатого мужика потому и забрали и отвезли в уездный городок, что посчитали, будто де он ломал забор. Но недолго были растеряны и подавлены, вынесли суждение, что это враки, куда конопатому с его малой силой тягаться с сатанинской силой, уж давно вывела бы на чистую воду. Однако ж помалкивали. Револя вдруг разошелся, спасу нет, кричал где ни попадя поганые слова, грозился извести деревню. Угрозы сделались злее, когда стало известно, что и после того, как забрали конопатого, забор все не подымется, кто-то другой кренил столбы, выбирал тесины… Воспрянули духом жители Карымихи, затрепыхало по углам притаенное: а ить мы правы, а?.. И там пошепчутся, и там, и повеселеют, мысленно говоря: доволен Боженька нами, не обидит, а даже под высокую руку возьмет при надобности измученную христианскую душу!..
