Мне было одиннадцать, когда я лишился отца, а за ним и матери. Согласно последней их воле мне надлежало отправиться к дяде. Тот принял меня с большой неохотой, предоставив самую неудобную комнату в доме. Она была слишком велика, чтобы прогреть ее в зимние месяцы, а летом в ней стояла удушающая жара. Ко всему прочему, располагалась она на последнем этаже, рядом с комнатой, в которой обитал злобный дух, из-за чего ту превратили в подобие склада. С другой стороны была комната, где жил мерзкий старик, тесть дяди. В прежние времена он воевал на стороне Юга и теперь повторял, что жить под одной крышей с военачальником генерала Джексона для дяди великая честь. Сам дядя придерживался мнения противоположного, дескать, это капитану следует радоваться, что сидит за одним столом с таким порядочным человеком и спит на кровати, где можно мирно окончить дни. Так что друг с другом они не разговаривали.
Ложился я в девять, но никогда не засыпал сразу и ждал, пока затихнут к десяти часам знакомые голоса и закроются одна за другой двери. Летними месяцами я различал прежде всего голос капитана, возвращавшегося с вечерней прогулки и тревожившего устроившихся на крыльце дядю и тетю. Крыльцо это было невелико — стоило поставить пару кресел, и войти в дом оказывалось уже невозможным. Я представлял, как тетя, благоговевшая перед родителем, с глубоким почтением поднималась, отодвигая свое кресло в сторону. Капитан молвил: «Дочь моя, покойной ночи!» Затем особого рода скрежет оповещал, что капитан проходил мимо дяди, вынуждая того податься назад, скребя ножками кресла о камень. Между тестем и зятем не говорилось ни слова.
Капитан направлялся в буфетную, где раскрывал шкафы, отрезал хлеб и звякал стаканами. Через несколько минут он шел к лестнице и, ударившись ногой о первую ступеньку, существование которой, казалось, неизменно его удивляло, начинал подниматься. Это его восхождение служило для меня вечным источником страха. По всему дому раздавался размеренный гулкий звук шагов капитана. Мне хватало упорства терпеть, пока он не добирался до второго этажа. До той поры мне даже нравилось представлять, что лицо его искажено гримасой и во всем он подобен призраку. В самом деле, каким бы пугающим капитан ни был, нас разделял еще целый этаж, и в этих кошмарных предчувствиях мерещилось даже что-то приятное, но как только я слышал, что он ступил на лестничную площадку второго этажа и уже поднимается по лестнице к следующему, где как раз была моя комната, я судорожно тянул одеяло на голову. Тогда казалось, что это и не капитан вовсе, а кто-то еще, пришедший нарочно, чтобы перерезать мне горло. Становилось настолько жутко, что я подносил к губам маленькое свинцовое распятие, которое повесила мне на шею тетя. В тот же момент я забывался сном.
Утром капитан неожиданно распахивал дверь в мою комнату и кричал «Подъем!» Это был старик огромного роста, широкий в плечах. Строгое лицо обрамляли длинные белые кудри. Голубые глаза смотрели на мир с глубоким презрением. Давнее ранение в шею мешало ему говорить, так что он подолгу хранил молчание. Перед тем как закричать «Подъем!», он в судороге клацал челюстью, словно желая ухватить слово, которое никак не удавалось произнести, однако я даже не помышлял о том, чтобы над ним насмехаться.
Его повадки меня немного пугали. При свете дня он словно старался утаить фантастические черты, которыми я наделял его ночью, мое воображение с охотой искажало его грозный образ, и я видел поразительную жестокость в том, что было, вероятно, лишь пережитками профессиональной грубости. Весьма часто я слышал, как он ходит по комнате тяжелым, волевым шагом, которого я так страшился по вечерам. Когда становилось жарко, он садился в плетеное кресло возле окна и, тихо обмахиваясь газетой, время от времени что-то кричал, приходя в себя после тяжелой дремы. Далее он поднимался и кашлял столь неестественно, что, несмотря на тревогу, я немного посмеивался. Он знал, что я мог его слышать, и раздражался. Однажды он подошел к моей двери и завопил: «Дэниел!» От дурного предчувствия я весь сжался. Ничего не ответив, я встал, скамья скрипнула. «Прочь отсюда!» — взревел он. Я убежал. Эта сцена повторялась так часто, что я стал уходить из комнаты на целый день и сидеть где-нибудь подальше с книгой.