Она вышла в кухню, достала из буфета спички и спалила письмо в раковине, обратив его в пепел. Коробку из-под конфет вместе с рождественскими открытками и рисунками она положила к себе в сумку. Остальное пускай лежит в столе: старые письма, счета, лотерейные билеты Фонда помощи детям, фотографии, справки, сберегательная книжка, квитанции на небольшие суммы, переведенные Красному Кресту или Церковному обществу помощи нуждающимся. Каждую принесенную почтой просьбу о пожертвованиях Мимми воспринимала как приказ, как счет наравне с другими счетами. Вроде очередного взноса в счет погашения своего долга Господу Богу. Она творила благие дела.
Горсточка пепла.
Карианна прошла к телефону.
Поколебавшись, набрала свой домашний номер. Никто не ответил: конечно, Бьёрн ведь у родителей в Экеберге. Позвонить туда у нее не хватило духу. Вместо этого она набрала телефон собственных родителей, поговорила с отцом: пусть приезжает в понедельник, все вещи собраны, можно увозить. А вот связываться с маклером по продаже недвижимости пока не надо. Мимми всегда предполагала, что квартира достанется ей, Карианне, поэтому она чувствует себя связанной какими-то обязательствами, она еще не созрела для продажи. Затем Карианна перекинулась несколькими словами с матерью; она отчетливо представила себе материнское лицо, как только закрыла глаза и услышала в трубке ее ровный голос: эти недоговоренные фразы, их бессвязность и печаль, когда речь зашла о Мимми, не создавали впечатления глубокого страдания, однако Карианна знала, что мать тяжело перенесла смерть Мимми. Ну почему мама не может взяться за ум и сделать что-нибудь путное с собой и своей жизнью? Карианну охватило безнадежное, досадливое раздражение. Боль за мать. Она поскорее закруглила разговор и, прежде чем позвонить в коммуну, где жила Рут, некоторое время сидела с телефонной трубкой в руке.
Карианна задумалась о Бьёрне, о его длинных тонких пальцах, мягких, рано поседевших волосах. Она вспомнила, что дома давно стоит в шкафу бутылка белого вина, вот они и потолкуют за бутылкой, а потом лягут на только что купленном синем диване, наплевав на пятна, которые появятся на обивке, и на друзей, которые могут позвонить в дверь… Впрочем, кто же это придет в такую поздноту? Они будут пить вино и мириться со всей пылкостью, на какую только способны их тела, и может быть, кто знает…
Она набрала номер Рут. К телефону подошла Анетта. Рут не было дома.
Карианна встала и посмотрелась в зеркало. Джинсы с белой блузкой, голову она мыла вчера. Вполне можно выходить в свет.
Медовые волосы, подумала она. Она знала, что такого цвета не бывает, на самом деле волосы ее были светло-каштановые, в крайнем случае золотисто-каштановые, а что блестящие и густые, это правда. Бьёрн называл их медовыми. Ну что ж, коль скоро в руках такая артиллерия, надо вести ее в атаку.
Симпатичная модная девушка с волосами медового цвета..
Карианна ушла, с силой захлопнув за собой дверь.
Велосипед она поставила в подвале: неохота было тащиться с ним в центр. В сумочке у нее лежал проездной на месяц, и, поскольку задерживаться допоздна она не собиралась, доехать потом до Грюнерлёкки можно было и на трамвае.
Карианна шла, в стремительном темпе переставляя ноги, чуть заметно прилипая подошвами к асфальту. На Пилестредет, там, где начиналась высоченная мрачная стена вокруг Фрюденлуннского пивоваренного завода, приторно пахло… чем? Солодом? Или табаком? Или цветущими кленами? Нет, в разгар лета клены уже отцвели. Но запах был очень знакомый, от него засвербило в носу, похолодело в животе: так пахло однажды, когда она вместе с родителями направлялась в гости к Мимми, — солод, цветущие клены и Карианна в белых колготках, от которых чешутся ноги, в красном пальто и сапожках. Нет, она с чем-то перепутала. Не могло пахнуть цветущими кленами, если она шлепала сапожками по талому снегу.
Она, маленькая, между двух взрослых, с обеих сторон их руки, которые держат ее.
Где же были эти руки потом, когда они были так нужны Карианне?.. Потом они уже не держали ее. Сжатые кулаки отца, нервные пальцы матери. Родители убрали свои руки? Если бы они убрали их совсем… Рядом с Карианной оставалась только Мимми, добрая, обиженная за нее, пытавшаяся чем-то помочь, но почти бессильная.
— Все к лучшему, моя милая. Когда-нибудь ты поймешь, что они были правы.
Может быть, и так. Родители предали ее, она предала саму себя, и тем не менее, возможно, это было к лучшему. Теперь уже трудно сказать.
Карианна шла и шла, не в силах побороть владевшую ею тревожную неугомонность и обосноваться где-нибудь. Сначала она устроилась с пивом в кафе «Над сортиром»[9], но вскоре перебралась в «Хенрикку», где заказала еще кружку.
Все какое-то времяпрепровождение — сидеть и таращить глаза на людей вокруг.
