Зеркала прошедшего времени полностью

Хм-м-м… ну а если он убьет этого Дантеса – что тогда? Я буду виноват, что допустил эту дуэль, зная о ней… Я все равно вынужден буду с ним разделаться – очередной ссылки будет уже явно недостаточно… И что тогда прикажете делать с ним – вздернуть, расстрелять? Да как же… Он такой живучий, этот наш поэтический гений…

И неужели он сможет спокойно жить дальше, убив на дуэли совсем молодого человека, который только начинает жить?

А если на секунду предположить, что Наташе нравится Дантес, тогда…

Она никогда не сможет простить мужу убийства этого мальчика. И от меня отвернется – скажет, я виноват…

О Господи, твоя воля…

Николая очень взволновал последний разговор с Пушкиным, которого он вызвал накануне в Зимний для приватной беседы. Бенкендорф, разумеется, в курсе – он заранее дал понять этому хитрому лису, что надо будет непременно все услышать.

Как именно – его не касалось. Старый Христофорыч прекрасно обходился в таких случаях и без его советов. Стараясь не думать о том, что еще недавно он держал в объятиях прекрасную Натали, он отечески и назидательно пожурил поэта за неосмотрительность. Пушкин не хотел ничего слушать – он пришел просить высочайшего разрешения убить на дуэли Жоржа Дантеса, позорящего его жену.

Никакие доводы не действовали на горячую голову Александра Сергеевича. Он, которого Николай считал одним из умнейших людей России, вел себя как варвар по отношению к человеку, который и пальцем не тронул его супругу.

А сам-то, сам-то! Вещает с высокой трибуны о верности, чести и долге, а сколько раз изменял своей красавице Таше! Да если бы она была моею женой – я никогда бы и не помыслил изменять ей… До чего же она хороша – как весенний цветок…

Надо, чтобы вмешался Бенкендорф… Он-то, конечно, знает все в деталях – вот пусть и придумает, как поделикатней все устроить… не замарав манжет.

А впрочем… лучше все же Пушкина, чем Дантеса. Мальчишка-гвардеец все равно будет далеко… а этому лучше замолчать навсегда.

Да… что ж, кажется, это оправданный выбор…

Государь позвонил в колокольчик, и вошел лакей, почтительно поклонившись и ожидая распоряжений.

– Вызови ко мне Бенкендорфа, голубчик, да побыстрее.

– Слушаюсь, ваше величество…

В отношениях с сестрами Гончаровыми, которые приходились Идали троюродными сестрами, рыжеволосая красавица была, как правило, суховато-сдержанна и улыбчиво-вежлива. Дежурные поцелуи, ничего не значащая игра в вопросы и ответы, встречи и легкие раскланивания на балах и в гостях – то, что в свете принято называть родственными отношениями.

Когда они были маленькими девочками и затем подростками, их объединяла схожая, неутихающая детская боль и обида – Идали не нужна была матери, Юлии Павловне, графине Д'Эга, потому что вечно мешала ее планам. Нежеланный и нелюбимый ребенок, которому даже не разрешалось называть ее татап. Сестры Гончаровы страдали от произвола пьющей и грубой матери, Натальи Ивановны Загряжской, которая могла больно побить маленьких девочек только за то, что они на минуту опоздали к завтраку или не вовремя появились в ее спальне.

Но теперь…