Дантес продолжал в нерешительности топтаться у двери, глядя на красавицу сверху вниз. Он не знал, с чего начать тяжелый и неприятный разговор с очаровательной женщиной, с которой, наверное, проще всего было бы договориться, стиснув ее в объятиях.
Но желание обнимать ее проходило с каждой секундой, пока он смотрел на нее, представляя ее в страстных позах в обнимку с государем – как она, готовая на все, жадно раскрывает ему свои объятия… он спешит, он всегда занят, он знает, что его могут застукать с ней в любой момент, а она обнимает его своими тонкими белыми ручками и прижимает свои губы к его губам, и он принимает ее ласки как должное, потому что…
– Натали… Идалия уехала. Ей сообщили о внезапной болезни матушки, и она вынуждена была покинуть нас… Но я так счастлив видеть вас… Наташа…
Он подошел к креслу и опустился на пол у ее ног, сжав в своих руках ее узкие, унизанные кольцами пальцы и покрывая их поцелуями.
– Наташа… вы мой белокрылый ангел… простите мне – я так соскучился… Когда я долго вас не вижу – я начинаю сходить с ума…
Она легко провела пальчиками по его льняным белым волосам, по высокой скуле, скользнула по губам. Одним хорошеньким пальчиком, затем другим… на целых два пальца ближе к поцелую. Дантес сделал вид, что хочет укусить ее, и тихо рассмеялся, удивляясь сам на себя.
Он вовсе не собирался целовать ее. Он только хотел знать правду. Он был теперь в полшаге от этой правды, на которую ему намекал Хромоножка… и которую знал Бенкендорф.
И которая, несомненно, известна ей.
Кажется, все сходится – ему велели приударить за ней, зная, что он не сможет устоять, и он легко увлекся ею, был вызван на дуэль, и все теперь только об этом и говорят…
И никому не приходит в голову, что его купили, подставили, обманули, надругались над его чувствами…
Но почему же он должен за нее умирать? Неужели только ради того, чтобы русский государь смог лишний раз обладать ее прекрасным телом?
– Вы преследуете меня, Жорж? – пропела Натали, стараясь не встречаться глазами с кавалергардом, и повернулась вполоборота, выгодно выставив напоказ голую шейку и крошечное ушко со сверкающей алмазной сережкой. – Послушайте… Если вы не ищете страшных неприятностей на свою голову – оставьте меня… Я разговаривала на днях с
– Да, Наташа… Я тоже хочу, чтобы вы были со мной предельно откровенны – пожалуйста, я умоляю вас… Я вам никогда не лгал и впредь не стану этого делать. Я думаю, вам хорошо известно о том, что ваш супруг вызвал меня на дуэль…
Вместо ответа она томным, медленным жестом поправила колье на тонкой шее и, полуоткрыв влажный красный ротик и чуть прикусив нижнюю губу, уставилась в окно, на тусклый и промозглый ноябрьский день, не имеющий ничего общего с осенью – холодный и промозглый, зимний, сырой, рано клонившийся к темно-серому свинцовому закату.
– Что вы хотите услышать от меня, Жорж? При чем тут я? – Натали чувствовала, что ее нервы натянуты до предела, терпение вот-вот иссякнет, а быстренько закончить весьма опасный разговор страстными поцелуями скорее всего не удастся, что было непонятно и странно и совсем уж не похоже на обычное поведение влюбленного мужчины. – Зачем вы пришли – чтобы учинить мне допрос? Может, вы еще начнете кричать на меня? – В ее нежном голосочке зазвенели серебряные колокольчики, послышались слезы, и янтарные глазки, прекрасно натренированные перед зеркалом, безупречно выразили смесь смятения и страха. Нижняя губка ее дрогнула, и ей удалось наконец благополучно выжать слезу.
На Дантеса это, кажется, произвело должное впечатление, и он мучительно покраснел, не сводя с нее печальных голубых глаз, в которых так явно светились пронзительная жалость и тягостный упрек.
