– Он у меня единственный, кто мне дорог, Александр, – глотая слезы, тихо произнес Луи. – У меня больше никого нет… Только Жорж. И поймите же – кто-то из вас все равно погибнет в этом поединке… Если умрете вы – Россия лишится величайшего поэта… Если умрет Жорж, – голос Луи сорвался и предательски задрожал, – ничего особенно не произойдет… Ну, я сразу же умру… Ну и ладно – черт со мной… А вам – будет ли вам легче от того, что вы убили мальчишку, даже не будучи уверенным в его вине? Натали вам никогда не скажет правды – что ж… ее, наверное, тоже можно понять. Одно могу сказать вам – Жорж здесь ни при чем… И если он умрет…
Барон закрыл лицо руками и сел на лестницу, спиной к Александру.
– Чего вы хотите от меня, барон? Вы сказали, что ваш сын собирается жениться на Катрин? Вот пусть и женится. Но учтите – даже тогда я не буду верить ни одному вашему слову!..
Пушкин, развернувшись на каблуках, взбежал вверх по лестнице и громко хлопнул дверью. Сидя на лестнице дома на Мойке с мокрыми от слез глазами и дрожащими руками, оскорбленный и униженный, Геккерн осознавал только одно – его Жорж может жить дальше.
Ночь рваными серыми клочьями висела над Петербургом, непрерывно заметая белым, густым и влажным снегом прямые, как стрела, улицы и проспекты города, освещенные бледным светом то и дело скрывающейся в облаках луны. Черное литое кружево оград и мостов стало заметнее, поменявшись цветом и местами с привычным понятием тени – тень стала белой; а черное упругое естество литья, не имея других оттенков, кроме свинцово-зимнего, грифельного, угольного, сливалось с ночью, как ледяная бушующая Нева – со своим тесным гранитным корсетом.
Ледяное ночное небо, казалось, рухнуло в Неву и жестоко терзало своими черными пальцами-фонарями бледные и жалкие остатки луны.
Дантес, ежась под порывами ветра, уже в третий раз доходил до своего дома на Невском, 60, и поворачивал обратно, не в силах вернуться и начать разговор с Луи, мучительный и тяжелый для них обоих, потому что не мог себе представить, как он будет обсуждать с Луи предстоящую женитьбу на Катрин Гончаровой.
Сознание, отзывающееся тяжелой головной болью, отказывалось воспринимать происходящее, разваливаясь на мелкие мозаичные куски безумной, кричаще-нелепой, аляповато-цирковой мозаики. Что-то давнее, невнятное и давно забытое беспокоило его в этой нескончаемой кавалькаде скалящих зубы пьеро и прекрасных коломбин, которые на глазах превращались в уродливых комических ведьм. В последнее время он постоянно рисовал клоунов – клоуна-Полетику, клоуна-Хромоножку…
Клоуна-Пушкина…
Что-то неуловимо знакомое мелькало в этом последнем образе, но отягощенный дневными образами мозг отказывался извлечь из своих усталых недр гнетущую, тягостную ассоциацию.
Луи Геккерн метался по комнатам, не находя себе места – Жорж безо всяких объяснений ушел из дома два часа назад. А ему нельзя долго быть на холоде – слабые легкие, слабое горло… Сколько раз уж простужался так, что едва не умер, включая тот, первый раз…
Дантес вернулся утром после разговора с Натальей подавленный и растерянный, и, когда он начинал говорить
Еще через несколько часов приехал Василий Жуковский, литератор и друг Пушкина, и в ужасе поведал Геккерну о том, о чем уже несколько часов гудел весь Петербург. Оказывается, его сын изнасиловал бедную Ташеньку Пушкину!
Похоже, Жорж что-то слышал, потому что тут же вылетел из кабинета и как безумный стал кричать на старого Василия, чтобы тот не молол чушь и не разносил сплетни за его спиной. Его левый глаз совершенно заплыл и отек, раскрашенный во все цвета – от густо-синего до багрово-фиолетового, и Жуковский не удержался от короткого ехидного смешка, глядя на возмущенную физиономию Жоржа.
Однако скоро всем троим стало уже не до смеха. Жорж клялся, что и пальцем не тронул госпожу Пушкину, что пытался только понять, за что же ему лезть под пули, если он никогда в жизни не позволял себе ничего оскорбительного по отношению к ней, но имел неосторожность вслух высказать одно подозрение, с которым он не намерен больше делиться ни с кем. Оно оказалось верным, и она ударила его.
