Все тщетно. Этот кровожадный африканец был неумолим в своем маниакальном желании убить Жоржа. Однако ему чудом удалось добиться двухнедельной отсрочки…
И это уже неплохо.
Но бедный мальчик совсем извелся. Он стал подозрителен, скрытен и молчалив, совсем перестал рисовать и лишь по ночам, обнимая его, шептал:
А потом снова начинал раздражаться из-за того, что он, его приемный отец, ведет за его спиной бесконечные разговоры непонятно с кем и о чем, добиваясь опять же непонятно чего. Отсрочки?
Геккерн прекрасно знал, что его мальчик – не убийца. Но он может быть убит безумным ревнивцем…
Пушкин не остановится ни перед чем из-за своей глупой ревности. Весь свет теперь в один голос повторяет эту нелепость, выдуманную Голой Лизой – что он, голландский посланник, написал все эти гнусные анонимки.
Но ведь Пушкин – умный человек, он же должен понять!
А если Жорж убьет его? Что тогда? Даже представить себе трудно, что здесь начнется, а имя и честь его любимого мальчика будут навек запятнаны кровью и клеймом «убийцы».
Уже в прихожей, приняв шубу и шарф из рук камердинера, он подумал о том, что Натали, в сущности, во многом виновата сама. Ведь она же продолжала стрелять глазами, кокетничать и манерно закатывать свои прекрасные глазки всякий раз, когда видела Жоржа, особенно рядом со своей сестрой Катрин.
Она же давно могла сказать ему
А ведь он просил ее, умолял… Сначала мягко, отечески советовал, потом почти плакал – верните мне сына, Наташа, он гибнет с вами рядом… Говорил ей – будьте же честны сами с собой. Или любите его и будьте с ним, или скажите «нет» – решительно и жестко, и прекратите эти ваши дамские штучки, это мучительное кокетство, оно вам не к лицу – вы же замужняя дама, мать четверых детей…
Но ей как будто ватой уши заложили – не слышит, чертова кукла. Хоть бы муж ее поучил…
А Катрин смотрит на них обоих несчастными, мокрыми от слез глазами… И она в последнее время так бледна, что даже румяна не скрывали зеленоватой бледности ее заострившегося лица… Под глазами круги… и так-то тоща, так вконец исхудала – кожа да кости…
– Жорж? Ты вернулся – так рано? Что с твоим лицом – с кем ты дрался, Боже мой? А я собирался уходить…
– Луи… останься, пожалуйста. Нам надо поговорить… – прошептал Дантес, обняв Геккерна и зарывшись носом в его шею.
– Случилось что-нибудь? Что – опять?..
– Да. Идем – я тебе все расскажу… Какое счастье, что мне удалось застать тебя дома – я бы с ума сошел, не застав тебя здесь…
Натали, закрыв лицо руками, рыдала, сидя в полутемном кабинете мужа, куда влетела в страшном волнении сразу же после, визита к Вяземским.
Пушкин, ломая руки и не сводя с безутешной Ташеньки горящих, белых от гнева глаз, кричал, что он убьет мерзавца завтра же – нет!.. лучше сегодня, немедленно, и ему плевать, кто там будет у кого секундантом, и что он этого так не оставит, и даже если они оба будут ранены, то потом, выздоровев, все равно выйдут к барьеру.
Он требовал от нее все новых и новых подробностей ее разговора с Дантесом. Ташенька, его бедная, нежная девочка,
Ей даже пришлось с силой ударить его, чтобы оттолкнуть, и теперь у него наверняка будет синяк под глазом и царапины на щеке… Она сопротивлялась, плакала, умоляла пощадить ее честь жены и матери, ее доброе имя – но он не хотел ничего слушать… Если бы не дочка Идалии Лизочка, внезапно вбежавшая в комнату, то ей не удалось бы вырваться, и он бы…
И она снова начинала плакать, разрывая ему сердце, и он готов был сейчас на все, чтобы только в янтарных глазах его бесценной Мадонны снова засияли золотые лучики…
А еще она призналась, что приемный отец этого наглого гвардейского подонка уговаривал ее отдаться Дантесу, сводничая, как последняя бордельная шлюха, и умолял пожалеть его несчастного, сгорающего от любви бедняжку Жоржа…
Катрин, с величайшим изумлением глядя на сестру, только приговаривала шепотом:
– Нет, Таша, – этого не может быть… Жорж не способен на такое… и его отец – тем более… Они оба – в высшей степени порядочные люди, и никогда…
