Жуковский вкратце пересказал Геккернам то, что говорила Наталья у Вяземских. Жорж, закрыв лицо руками, отказывался верить в рассказ старого поэта, но, не имея на то оснований, с мольбой смотрел на Луи, не скрывая ужаса и боли.
Потом Жуковский уехал, и Жорж рассказал приемному отцу всю правду о Натали, начиная от «рекомендаций» Бенкендорфа и кончая записочкой, которую ему показывал Долгоруков. Луи тут же вспомнил, как поспешно Наталья уехала от Нессельроде и как следом за ней сразу же уехал государь…
Да-да… тот предельно откровенный, как ему казалось, разговор с Натали, ее тихие, краткие ответы, стыдливо опущенные ресницы…
Ну наконец-то! Жорж…
Дантес, продрогший до костей, застенчиво прикрывая покрасневшей от холода ладонью заплывший глаз, с ногами забрался на огромный мягкий диван, завернувшись в толстый шерстяной плед и обхватив руками колени.
– Иди ко мне, Луи, – мне холодно без тебя…
Геккерн немедленно устроился рядом с ним, обняв его за шею, и, закрыв глаза, прижался лбом к его щеке.
– Я не хочу ни на ком жениться,
– Ничего… – пробормотал Луи, не открывая глаз, – мы с тобой уже говорили об этом днем… Женись на Катрин. У вас будут дети – а я не вечен, Жорж, я скоро состарюсь, и твои детишки будут мне утешением в старости. Мои внуки… Геккерны. Девчонки и мальчишки. Я же даже мечтать о таком счастье не мог, пока не встретил тебя, Жорж… Я готов и Катю любить, раз она любит тебя… Хотя… гхм… – Луи выразительно глянул на Жоржа и не удержался от ухмылки. – Ей, пожалуй, придется кое к чему привыкнуть… Бедная девочка – представляю ее шок, когда она поймет, кто для меня ты…
– А для меня – ты!
Они весело рассмеялись, повалившись на мягкий диван. Согревшийся Дантес, у которого от ласковых слов Луи потеплело на душе, схватил обеими руками голову Геккерна и притянул к себе, покрывая поцелуями его лицо.
– Я ни за что не полезу под пули, Луи… Я так боюсь… я не хочу умирать из-за Наташиных непомерных амбиций. Лучше уж действительно – под венец… Тогда тебе – благословлять нас с Катенькой… она и впрямь чудесная девушка… Но любить я все равно смогу только тебя… Вот прямо сейчас и начну… Чего головой мотаешь? Не веришь? Ты – мне – не веришь?
Дантес немедленно повалил его на спину и уселся верхом, прижав его бедрами к просторному дивану.
– Ничего у тебя не получится, – вызывающе заявил Геккерн, – ты себе поди все на свете отморозил, полуночник!
– Ах так? Может, проверим – а вдруг кое-что осталось?!
Руки и губы Жоржа нетерпеливо расправились с рубашкой Луи, его острый язычок лизнул ямочку на его шее, молодые зубки впились в плечи, и лишь поздно ночью они, уставшие и обессилевшие от любви, заснули, прижавшись друг к другу спинами, точно сросшиеся крыльями ангелы…
Клоун охотно развлекал валяющихся на свежей зеленой травке ребятишек, рассказывая им смешные сказки и показывая фокусы. Маленький Жорж, однако, чувствовал, что кудрявый клоун опасен и непредсказуем, что его надо бояться и обходить за версту, хотя природу этого страха понять не мог.
Просто боялся.
Мама велела Жоржу раздавать детишкам цветочки и конфеты, и он бродил по огромной, душной оранжерее в поисках самых ярких и красивых цветов.
Вот этот желтый тюльпан – для Огюста…
Гвоздика – для Жан-Клода…
Черная роза – для Рене…
Он несказанно обрадовался, найдя целую клумбу ярко-алых и жарких, как душный осенний закат, георгинов, и стал срезать их острыми садовыми ножницами – один за другим, бросая в круглую плетеную корзину, валявшуюся у его ног. Он подарит их Луи, лучшему другу, самому любимому… И maman будет счастлива, что у него есть такой замечательный, любящий друг… Сейчас он найдет Луи и вручит ему всю корзину…
Внезапно он увидал огонь.
Кудрявый клоун, кривясь в злобной нарисованной ухмылке, поджег оранжерею изнутри, крепко заперев дверь на замок, а сам убежал на улицу и теперь корчил рожи и хихикал, глядя на безумные попытки мальчика выбраться наружу.
Оранжерея быстро наполнялась густым черным дымом, и Жорж больше не мог дышать, беспрерывно кашляя и задыхаясь. Вдруг кто-то из детей с улицы крикнул ему: «Я знаю, это ты сам поджег!»
«Неправда!» – хотел крикнуть мальчик, но не услышал своего голоса и, из последних силенок колотя легкой цветочной корзинкой в прозрачное стекло, за которым было солнечно, прохладно и весело, тщетно пытался звать на помощь maman.
Она не услышит его криков… она не придет…
