– А ты вообще помолчи! – злобно прикрикнул на нее Пушкин, запустив длинные пальцы в седеющие кудри. – Палка от метлы! Вечно ты лезешь со своими замечаниями, которые никому не нужны! Все знают, что влюблена в этого грязного негодяя, как последняя подзаборная кошка! И говорят даже, что ты беременна от него!
Наталья мгновенно прекратила притворную истерику, третью за сегодняшний день, от которой сама уже порядком устала, напропалую импровизируя и путаясь в деталях, и в изумлении уставилась на Катрин, отказываясь верить своим ушам.
Как!.. Ее самый преданный поклонник, ее Жорж, который только что был у ее ног… и эта дура, ее сестрица! Да как же он мог…
А вдруг это правда, что тогда? Посмотрите только на эту уродину – вся зеленая, под глазами круги, почти ничего не ест, ссылаясь на постоянные приступы мигрени… Хороша мигрень, ничего не скажешь… Сколько там месяцев-то… ну дела…
– К вам барон Луи Геккерн, Александр Сергеевич.
– Нет! – пронзительно вскрикнула Натали, став от страха белее мела. Ее затрясло как в лихорадке, руки вмиг стали ледяными, а сердце бешено заколотилось в ужасе, готовое выпрыгнуть из груди. – Вышвырни его вон, Пушкин! Пусть убирается!
– Кто? Как! Этот гнусный сводник посмел прийти в мой дом? Да я сейчас его с лестницы спущу! Какая низость!..
Почти бегом Пушкин спустился вниз, на полутемную парадную лестницу. На пороге, смущенно улыбаясь, стоял барон Геккерн, продрогший и совсем не выглядевший виноватым. Скорее наоборот – как показалось Пушкину, он склонен был мирно побеседовать.
– Как вы смели явиться в мой дом? – прошипел Александр, стоя на верхних ступеньках лестницы и сверху вниз с ненавистью вглядываясь в размытые темнотой тонкие черты посланника, который был почти на голову выше его. Пускать его на порог он не собирался и жаждал только одного – чтобы этот самоуверенный негодяй поднялся чуть повыше. Тогда бы он мог запросто столкнуть его со ступенек. Каменная лестница слегка обледенела от мороза, и он мог бы потом сказать, что Геккерн сам поскользнулся и упал…
Поняв, что в дом его не пригласят, Геккерн перестал улыбаться, но протянул руку, которую никто, разумеется, не пожал, и вежливо поздоровался. В ответ снова раздалось угрожающее шипение и поток оскорблений на русском языке.
– Господин Пушкин, – сухо начал Луи, – я бы хотел попросить вас все же выслушать меня – по возможности спокойно и без оскорблений. Я верю, что мы можем поговорить и понять друг друга…
– Что вам угодно? – Желваки на его скулах напряглись, челюсти сжались, а ядовитой слюны во рту хватило бы на парочку полноценных плевков в лицо сдержанного и вежливого Геккерна.
– Я хотел бы, чтобы вы поняли одну очень простую вещь – вы же, несомненно, умный человек! Да оглянитесь же вокруг – вы слушаете всех ваших знакомых, полузнакомых и вовсе не знакомых людей, которые рассказывают вам небылицы обо мне и моем сыне!
– Ваш так называемый сын сегодня позволил себе, как последняя скотина, домогаться моей жены! Он и так делал это постоянно, на моих глазах, но моя супруга – вне подозрений! А сегодня он обманом устроил свидание с ней, и она, бедная…
– Господин Пушкин, это неправда.
– Что – неправда?
– Он ее и пальцем не тронул. Спросите у нее – и пусть она все расскажет сама, глядя вам в глаза!
– Она все уже рассказала! И потом – как вы смеете трепать имя моей…
