– Прости меня. Я не хотела тебя обидеть. Просто измучалась вся, а ты даже словом, даже намеком не поддержал. Мне трудно бороться за тебя в одиночку, Макс. Помоги мне.
– Врешь, – зло сказал я, – я тебе нафиг не нужен. Не жди меня, я не вернусь. На хрена мне такая жизнь: одни декорации. Деньги – дерьмо. Планета – дерьмо. Вместо жены – сон, ребенка не будет…
Она вдруг улыбнулась – и будто осветилась вся. Глаза стали лучистыми, как двойное ядро Крыла Лебедя:
– Дурачок мой любимый. Кто тебе сказал, что ребенка не будет, Макс?
Коснулась моей щеки прохладными тонкими пальцами.
– .. Макс! Макс, вставай, твоя вахта, – Гоша тряс меня нещадно, – вот разоспался.
Я побрел в душевую. Глянул в зеркало и замер.
Померещилось: на небритой щеке – тень тонких пальцев.
Гулять с завязанными глазами по механическому цеху гораздо безопаснее, чем шарахаться в непроглядном брюхе Чулана.
Время склеилось бесконечной лентой Мебиуса: я не различал часов и суток. Превратился в животное, шкурой чувствующее приближение метеоритов. Руки вросли в штурвал, как корни растения.
Где-то рядом болтался Гоша, приносил попить и ковырялся с перегревшимся движком. Говорил что-то ободряющее, но я не слышал: маневр уклонения, очередной кульбит, визг издыхающего защитного поля… Черные квадраты ослепших экранов.
Навигатор утверждал, что мы одновременно находимся в центре Алтимы и на южном полюсе Париса. Спидометр показывал скорость в минус три световых. Бортовой компьютер я давно выключил из жалости к позитронным мозгам.
Мои мозги тоже кипели. Особо изводили гравитационные карманы: жуткое чувство, когда вдруг на тебя наваливаются центнеры собственного размазанного тела, а шевельнуть пальцем – совершить подвиг.
Но где-то внутри, последним огоньком в ночной вьюге, светилась конечная точка маршрута. Я уже забыл про сказочный астероид, оплетенный жилами бесценного романия.
Я просто хотел добраться до этого огонька, словно был свихнувшимся мотыльком.
Я долетел.
Серые шторы раздвинулись внезапно, как перед незапланированным спектаклем, и на сцене появилась роскошная примадонна: правильной формы астероид, обтянутый серебристой сетью – сияющей, слепящей. Романий!
Я успел ахнуть от восторга, прежде чем очередной гравитационный вихрь швырнул корабль вниз.
Потом были рывки и перевороты, ругань Гоши, собравшего все углы в кабине, и жесткая посадка.
Очень жесткая. В глазах потемнело, и сознание на миг отключилось.
Сервомоторы еще пели, утихая после перегрузки, когда Гоша подполз и заорал:
– Ты видел! Это были они.
Туго соображая, я пробормотал:
– Кто? Инспекторы департамента?
– Лебеди! Ты их видел?
Я тряс головой, пытаясь вернуть на место мозги.
– Какие, на хрен, лебеди? Скафандры тащи.
Уже натягивая шлем, вспомнил: когда корабль падал на астероид, экран и вправду полыхнул чем-то золотым, нездешним. И будто поплыла в голове странная мелодия. Песня на непонятном языке, обращенная только ко мне.
От перегрузки и не такое померещится.
Помню кусками.
Пульсирующая под ногами поверхность астероида. Толчками, будто билось гигантское сердце.
Сполохи, пляшущие над сверкающей жилой романия. Он, казалось, тек раскаленным ручьем – и слепил глаза, заставлял корчиться нейроны, выжигал мозговую оболочку.
Искаженное лицо Гоши, вырывающего у меня подрывные патроны.
– Нельзя!
– Буром не взять. Подорвем, загрузим обломки – и валить.
– Нельзя взрывать! Это же часть свитого гнезда, понимаешь? Как веточка. Нельзя!
Он потянул бластер из кобуры. Я обхватил его тщедушное, но неожиданно налившееся силой, тело. Дотянулся, отключил подачу кислорода. Когда Гоша обмяк – оттащил и зашвырнул в шлюз корабля. Содрал с него скафандр. Связал Гошу тросом и запер под кодовый замок.
– Нельзя ничего трогать, – кричал из-за металлической двери старый маразматик, – у них так редко это бывает! Они миллионы световых лет пролетели, чтобы вернуться к месту гнездовья.
– Заткнись! – я шарахнул кулаком по загремевшему железу, – Тебя надо было в дурдом сдать, а не с собой в Чулан тащить.
Прошла минута, а может быть, век: я брел по пляшущей поверхности астероида; все вокруг заливало золотым сиянием, словно это был не вакуум над каменным обломком, а жаркий полдень над экваториальным пляжем.
Било, било в мозг невыносимым то ли воем, то ли пением – низким, проваливающимся в инфразвук.
Шатаясь, я закончил с шурфами и побрел, отдирая «гекконы» от поверхности. Астероид будто обрел гравитацию – меня давило, плющило. На коленях, потом ползком – за скальный обломок. Пульт раскалился, лопнул экран, но тумблер подрыва действовал. Запустил таймер.
Выглянул из-за обломка.
Гоша стоял на коленях и выдирал из шурфа серебристый патрон заряда.
Он был без скафандра. Невозможно.
Я полз к нему и кричал что-то. За обломком остался пульт, отсчитывающий последние секунды до взрыва.
Восемь. Семь. Шесть.
Толкнул Гошу – он обвалился мешком на поверхность. Накрыл его своим телом, чтобы защитить от неминуемого взрыва.
Пять. Четыре.
–
