Зеркальные числа полностью

Голос был мелодичным, невыносимо идеальным – и в то же время от него резонировало все мое тело, все кости, сосуды – до последнего, вставшего дыбом волоска на коже. Надо было отвечать, иначе я мог лопнуть, взорваться изнутри.

– Не понял. Чего я «точно хочу»?

– Разрушить Гнездо, чтобы собрать ветви. То, что вы называете романием. Это – самое главное для тебя? Стать…

Голос запнулся на мгновение, будто вспоминая непонятное слово.

– Стать очень богатым? В этом смысл твоего существования?

Когда я не знаю ответа, то грублю. Дурацкая привычка.

– Тебе какая разница? Ты же все равно не дашь разрушить гнездо.

– Если для тебя это важно, то – пожалуйста. Смысл существования разума в этом.

– В чем?

– Дать счастье другим. Даже ценой жертвы. Если тебе будет от этого хорошо, то пусть наш птенец не родится. Ради тебя.

Золотое сияние вдруг погасло. Танцующие сполохи свернулись и опали, осыпались мертвой трухой.

Щелкнули цифры.

Три. Два.

Чего я хочу? Притащить в Кормушку контейнеры, набитые романием? Вернуться триумфатором на Парис? Прибить Гошу за его дурацкие сказки, ставшие вдруг явью?

– Погоди, – я выдохнул, – погоди. Я хочу, чтобы ты остановил время и дал мне пульт. Который валяется за обломком.

Чертыхаясь, неуклюжими пальцами в толстой перчатке я тыкал в клавиатуру, отменяя команду на взрыв.

Гоша – уже покрытый инеем, с провалившимися черными глазницами – вдруг завозился и пробормотал:

– А меня? Лебеди, вы не хотите спросить, о чем мечтаю я?

Ему ответили – но я не расслышал.

Вдруг взметнулись в черное беззвездное небо золотые сполохи, ударили огненные струи, заплясали под грянувшую мелодию. Близкий горизонт вздыбился и ударил меня по лицу.

Я лежал на спине и видел, как на черном бархате расцветают три невиданные золотые птицы: две больших и одна совсем маленькая, нежно трепещущая.

И еще что-то, что я не разглядел или не понял. Что- то знакомое, но переродившееся.

Пересмотреть бы эту картину снова: два раза по триста…

Очнулся я в рубке. Чулан остался позади.

Я три раза обшарил крохотный корабль. В нем и таракану негде спрятаться, но я все равно искал.

Гоши нигде не было.

Я забрался в пилотское кресло и закрыл глаза.

Откуда-то, издалека, прилетел тихий смех Гоши:

– Ты посмотри, какой милый! Пушистый.

И будто легкое золотистое крыло коснулось щеки.

Когда пришвартовался к ободранному причалу, сквозь блистер терминала разделки списанных кораблей увидел приплясывающего от нетерпения Крыса.

Я и забыл о его существовании.

– Ну как?

– Никак. Нет никакого астероида с романием. Сказки это.

Он растерялся. Схватил себя за нос. Спросил, заглядывая за мою спину:

– А где Два По Триста?

– На пенсии теперь. Птичек разводит.

И пошел.

Крыс догнал меня. Сунул в руки пластиковый листок:

– Тебе радиограмма с Париса.

Сгорбившись и шмыгая повисшим носом, побрел к барной стойке.

Я прочел. Еще раз.

И еще.

«Люблю тебя. Возвращайся. У нас будет ребенок».

– Ошибка президента, – сказал Як, закуривая и на пару секунд снимая с руля обе руки. Машину как раз тряхнуло на особенно глубокой выбоине, и Лехино сердце пропустило удар – гнал Як быстро, а деревья были совсем рядом.

– Не президента, а резидента, – поправил Леха. – Президент наш не ошибается.

– Так это, не наш, – хохотнул Як. – Наш-то конечно нет. Ихний. Буш.

– Это да, – протянул Леха, чтобы что-то сказать, потому что, по правде, не знал о президенте Буше абсолютно ничего, равно как и о никаком ином президенте. Дел у него и своих хватало, вот еще политиками себе голову забивать.

– Вон поворот, – напомнил он Яку. – Притормози чуть, там грунтовка – говно.

Як притормозил, они съехали с узкой разбитой дороги на узкую разбитую грунтовку, запетляли по лесу, поднимая тучи пыли. Проехали мимо дикого малинника, мимо горы мусора под знаком «мусор не бросать» (какая-то тварь даже ржавую панцирную кровать умудрилась притащить), мимо луга, где паслась соседская племенная корова.