«Звенели стрелы, стонали девы…» Песня выходила какой-то убогой.
– Спорим на выпивку, что наша Маргоша легко увернется.
– И не буду даже. Она баба привычная. Помнишь, мы в неё ножичками швырялись, так никто и не попал.
Верёвки были длиной с локоть, пристегнуты к шестам одним концом и к медным ошейникам – с другой стороны. Желающих поучаствовать в богоугодном состязании нашлось немало. Корзины с голышами стояли возле низкого забора, что окружал площадь. Подходи, бери голыш, швыряй. Для мужиков – забава привычная. Спасоносицы визжали, прыгали, приседали, норовили увернуться от свистящих камней. Уведет от удара избранную Великий Старец. Бери голыш, швыряй, не стесняйся. Находились мастера, что ухитрялись с подкруткой бросить. Такой камень, как свинцовая чушка – череп насквозь пробивает.
– Ты в голову-то не целься. Рано еще. Бабы с дитями не натешились. По ляжкам вдарь. Вон той, щупленькой. Хорошо!
– Этой хватит, упадет скоро. А рядом толстушка здорово приплясывает. В пузо ей меться.
Длины веревки не хватало, чтобы согнуться калачиком, спрятать живот, а голову обнять руками. Женщины бились, задыхались, исходили истошными воплями. Толпа смачно ржала. Часа через полтора запал, однако, сошёл. И спасоносицы перестали чудно извиваться вокруг шестов. Больше вздрагивали под ударами и лицо прикрывали. Одна за другой начали сдавать, провисать в ошейниках, так что глаза чуть не лопались.
Шалийка-карманник подмигнул товарищам, подскочил к ближайшей корзине, на ощупь выбрал камушек. Прищурился, высматривая жертву. Голыш летел красиво, с присвистом, и ударил тоже красиво – прямо в висок высоколобой девице. Сломалась девка молча, даже не пискнула. Ноги в башмаках деревянных вперёд поехали. Верёвка натянулась – не порвалась. А что лицо посинело, так это за синячищами незаметно было. Шалийка руки в карманы засунул и пошел пританцовывая. Проходя мимо Весэля, кивнул: мол, пора обедать. Весэль мандолинку закинул на плечо и потрусил за дружками. Жрать хотелось.
– Брезгую! И не думай! – Марго отбивалась и топала ногами. В келье сильно воняло мочой.
– Как знаешь, – Марта отошла. Тряпицу монашке протянула. Та поморщилась, однако взяла и к лицу приложила.
– У нас на селе парни когда мордуются, так потом только так… Помочутся маленько на глину и мажут себя везде.
Девчушка лежала на животе и только дрожала, когда Марта обкладывала её серыми кусками ветоши.
– Что с тебя взять, деревенщина? А вот у нас медная мазь для таких случаев пользовалась, – Марго мечтательно потянулась и ойкнула. Всё тело болело, словно через него прошло полполка кирасиров, как в лучшие времена.
– Молчи, – застонала монахиня, – молчи, не гневи Великого. Видит он всё и слышит. Убережет Избранницу.
Марго сплюнула в ладонь и удивленно уставилась на кровавый сгусток с крошевом зубов. Потом встала, хромая, подошла к инокине и, ткнув в живот пальцем, просипела:
– Когда скакала да покряхтывала, тоже видел? Или ослеп? Не морочь голову, сестра. Ишь ты, святая нашлась. Чем ты лучше меня? Я честная девушка, что заработала, то и взяла. А ты? Как оно на алтарях, удобно ли? А теперь думаешь грех прикрыть? Спасоносицей стать решила? Или хочешь до конца дойти и единственной остаться? Не выйдет! Кишка тонка! Если кто и выдюжит, так это я и, может, вон, мужичка безмозглая! А ты подохнешь, и девчонка подохнет как собака, как ваша барынька беломордая.
Монахиня слепо уставилась в глаза Марго. Зрачки закатились, и изо рта показалась пена. Монотонный вой вырвался из её груди и залил каменную келью ледяным ужасом. Марта метнулась к сестре, обхватила её дрожащее тело, навалилась сверху, расцепила зубы.
– Дай чего-нибудь. Скорее. А то язык заглотнёт.
– А пусть заглотнёт. Моё какое дело! – Марго заткнула уши руками и закрыла глаза.
– Жажда и голод – испытание хорошее, только слишком муторное. А черни зрелищ подавай. Что, если посадить их в яму – пусть народ ходит, смотрит.
– Да. А рядом можно карусель приспособить. Пироги, пиво… Весьма прибыльная затейка получится, – купец заискивающе улыбался. Нечасто торговых людей зовут на совет в Храм. – Детишкам куклов показать можно. Леденцов наварить. Тоже дело.
– На половине сойдемся? – полумесяц переливался зелёным, словно насмехаясь над Гильдией.
– А не жирно ли… – начал было сухощавый старичок в синей ермолке, но осекся под укоризненным взглядом сотоварищей.
– Сойдемся, сойдемся. С утра и начнем. Карусельку-то, может, и в ночь обустроим, скоренько…
– Говорил, что колечко купит с камушком. Беленький камушек. Беленький с синенькими искорками, – девчонка бредила.
– Воды дайте, воды, – шепот волнами то нарастал, то спадал и глох в радостных детских визгах и гуле воскресной толпы. Время от времени к яме подходили люди, со скудным любопытством заглядывали внутрь, шарахались от резкого запаха нечистот и, чертыхаясь, отходили.
– Воды дайте, воды.
Весэль громко пел песенку о неверном муже и глупой жене для двух смешливых барышень в одинаковых юбках из цветного муслина.
