— Пора вынимать, а то сок уже почти весь испарился. Еще немного — и будем кушать угли. Вот подонок. Стрельнул в меня. Прямо в грудь попал бы. В меня… Я его в Венесуэле поддерживал, помогал. Общались, как друзья. Семьями встречались. Подонок. Он должен ответить за это. Юрку изувечил. За что?!
— Родион Иванович, вы что-то сами с собой разговариваете, — приобняв Родика за плечи, заметил вошедший на кухню Алексей. — Помочь чем-нибудь?
— Подонка на террасу вывели? — вместо ответа спросил Родик.
— Не волнуйтесь. Сидит в одних трусах, дрожит, и очко играет. Похоже, осознанка к нему приходит. Ну и кореша у вас…
— Друзья… Знаете, Алексей, я уже ничему не удивляюсь. Ведь он не первый. Этот хоть застрелить меня пытался, а остальные еще хуже. Может быть, понятия дружбы, людской близости, порядочности исчезли вместе с социализмом? А может, их и не было, а существовала только уравниловка, в результате которой мерзкие чувства людей притупились или временно спрятались за личиной строителя коммунизма? Знаете, есть одна восточная мудрость, звучит примерно так: «Пройдет время, и друг станет врагом, а враг — другом. Ибо собственная выгода сильнее всего».
— Не мучайте вы себя. Давайте лучше выпьем. Что вы за это чмо базар разводите. Вшивый и есть вшивый. Падла. Его давно урыть надо. Жаль, мне его добить не дали. Коммуняга гребаный.
— Вы правы. Наливайте, — отрезая кусок ноги, согласился Родик. — Посмотрим, что у меня из мяса получилось, выпьем и валить будем. Только по-умному. К дереву я его на улице привяжу. К утру замерзнет.
— Во… Это дело. Только уж очень много тут свидетелей. Куда потом жмура девать? Лучше завтра втихаря. Вы уедете, а мы незаметно в лесок его сведем. Вроде сам убежал.
— Нет, Алексей. Это мое дело. Пусть свидетели, мне наплевать. Наливайте еще. Мясо вроде неплохое получилось. Пойдемте всех угощать. У всякой вещи два конца. Утро вечера мудренее. Сейчас еще выпью и спать пойду. А вонючка эта пусть на террасе в себя приходит…
Родик проснулся и не сразу понял, где находится. Однако притупленное огромным количеством выпитой водки сознание помимо его воли красочно восстанавливало череду вчерашних событий, вызывая то чувство ужаса, то чувство обиды. Потом пришло понимание того, что произошло нечто непоправимое, требующее наказания виновных, а вместе с тем и тревожное ощущение собственной вины. Это состояние все полнее овладевало Родиком, затем заставило его подняться с нерастеленной постели и пойти на террасу, где, как он был уверен, находится Иван Петрович.
Терраса была пуста, и только брошенный в угол матрас свидетельствовал о том, что все случившееся не приснилось ему.
Родик пришел в комнату, где вчера происходило застолье, и включил свет. В комнате было чисто убрано. Иван Петрович лежал на одной из кроватей и мирно посапывал.
«Скотина. Спит как ни в чем не бывало. Наверное, сердобольные женщины его сюда положили», — подумал Родик, скидывая с Ивана Петровича одеяло и тряся его за голое плечо.
Тот открыл глаза и, увидев Родика, принял вертикальное положение.
— Проснулся, скотина? — враждебно спросил Родик, сразу перейдя на «ты», и глумливо добавил: — Хорошо выспался? Голова не болит? Может, водочки дать — поправить здоровье?
— Ну зачем вы, Родион Иванович, так со мной разговариваете? Я очень переживаю. Сам не знаю, как все получилось. Какое-то помутнение рассудка. Вы и так вчера меня наказали. До сих пор согреться не могу. Одежда моя куда-то делась…
— А-а-а. Согреться? Сейчас я вас согрею.
Родик поднял Ивана Петровича и поволок его из комнаты. Тот не сопротивлялся, вероятно понимая неизбежность происходящего. Родик вытащил его на террасу и толкнул на матрас. Иван Петрович, шумно ударившись о стену, безвольно сполз на матрас и жалобно заныл:
— Ну, зачем так, Родион Иванович? Я все осознаю…
— Осознаете? Что осознаете? — не имея других слов, переспросил Родик, интенсивно думая о том, что бы еще сделать.
Непонятно откуда появившаяся мстительная злоба, подогреваемая алкоголем, требовала выхода. Родик опять поднял Ивана Петровича и потащил его на улицу. Площадка перед домом, освещаемая одним фонарем, чем-то не понравилась ему, и он толкнул Ивана Петровича вперед, жестами показывая, что тот должен идти.
— Помилуйте, Родион Иванович! — взмолился Иван Петрович. — Босой я! Холодно. Ой, больно! Помилуйте!
Родик был непреклонен и пихал голого и босого Ивана Петровича вперед, пока они не достигли понравившейся Родику сосны. Он оглянулся и заметил веревку, натянутою между деревьев, схватился за нее, стараясь сорвать, но у него ничего не получилось. Чертыхнувшись, он вернулся в дом за ножом. Ножа не нашел, но под руку попался топор. Взяв его, Родик вышел на террасу и увидел Ивана Петровича, подпрыгивающего на матрасе в попытке растереть замерзшие ноги.
— Тебе кто сюда разрешил вернуться? — озверился Родик. — Я тебя сейчас зарублю! Пошел назад!
— Рубите меня, Родион Иванович, но я не пойду на улицу. Я же обморожусь.
