— Хуже, мама. Я гравис. — я пристально, словно увидела впервые, рассматривала кружку, знакомую с детства. Крошечная неровность рисунка, маленький бугорок на ручке, едва заметная трещинка на дне, всё это интересовало больше, чем несчастное выражение на лице матери.
— Даниэль говорил об этом. И Север тоже гравис… Вот вы и выросли. — тихо сказала мама, а возле её губ появились горькие складочки.
— Откуда ты его знаешь? — я вновь уставилась в кружку.
— Ты уверена, что хочешь это знать? — встретив мой твёрдый взгляд, мама отвела глаза. — Север не сказал, что релы обычно привязаны к семьям вайны. А я была в их семье. И была с'эметт, телохранителем Севера, только в моём мире это означало, что я была его второй матерью. Странно, что он меня помнит, когда меня изгнали, Север был совсем маленьким.
— Так вот почему мы так похожи. Нас воспитывала одна женщина. — я не могла описать чувства, которые меня охватывали. Меня затошнило.
— Лина, если бы ты осталась в моём мире, ты была бы релом. И с'эметт сына Севера.
Повисло молчание. Я пыталась осмыслить всё сказанное, но затошнило сильнее.
— Похоже на ужасную альтернативную реальность. — я криво улыбнулась. — Я почти рада, что стала венефом, воспитывать чужого ребёнка вместо своего… — Поглубже вздохнув, я сосредоточила все мысли на другом. — Мама, ты сейчас в опасности, тебе надо бежать. И снова из-за меня…
В ту ночь больше не пролилось ни капли слез. Мама по моей просьбе улетела утром. Куда — я не знала, могла только догадываться. И что-то мне подсказывало, что на одном месте она не задержится.
— Дан! — раздражённо окрикнула я.
— А что сразу Дан? Он первый начал! — этот взрослый, двадцатилетний и вполне разумный человек оправдывался, словно ребёнок в песочнице.
— Ну хватит уже задираться. — устало приказала я. С того момента, как мама уехала, я старалась разнимать, как тарантулов в банке, Дана и Севера. Если вечером они ещё держали себя в руках, то сейчас они успевали довести до белого каления не только друг друга, но и меня.
Я сидела на полу возле холодильника, обнимая дремлющую кошку, а они уже минут двадцать выясняли, чья очередь готовить обед. Вообще, по идее, очередь была моя, поскольку я была хозяйкой, а они гостями, но Даниэль почему-то хотел, чтобы место у плиты занял Север. Мне же было приказано молчать и не вмешиваться, но когда дело доходило до повышенных тонов, я не выдерживала.
— Сев, ну хоть ты веди себя как взрослый человек!
— Не могу, мне ещё нет двадцати двух, в нашем мире я не считаюсь взрослым. — он спокойно пожимал плечами, но я видела ехидную усмешку в его глазах.
Я вздохнула и продолжила бездумно смотреть в одну точку. Рядом, на холодильнике, засыпанном магнитами из разных стран, были пришпилены три фотографии, на каждой была я. На первой я сидела у отца на плечах, пытаясь соорудить из его волос пирамидку, мне было чуть больше года, я даже помню, как тогда папа смеялся, когда я пыталась проверить, не поселился ли у него кто-нибудь в ушах. На второй фотографии мы с мамой на карусели. Её длинные, иссиня-черные волосы, совсем без седины, которая появится лишь десять лет спустя после смерти отца, в воздухе смешались с моими платиновыми кудрями, мы обе смеёмся. Здесь мне шесть лет. На последней фотографии мне четырнадцать. Это была ночь Нового года, я свернулась калачиком на краю огромного, как аэродром, дивана, обнимая новенькую, тёмно-ореховую гитару, подтянув под голову колено Евы, что спала рядов в обнимку с Василисой. Внизу фотографии виден край надувного матраса и голова, уткнувшаяся в подушку, поверх которой лежала чья-то нога. Это Олег, а нога принадлежит его младшему брату Шурке, всегда спящего в позе морской звезды. Была ещё четвертая фотография, но я знала, что мама забрала её с собой. Это была последняя фотография меня, мамы и папы.
Север неслышно опустился радом со мной на пол, почесал замурлыкавшую кошку. Дан, видимо, устал ругаться и ушёл с Марком за пиццей.
— Твоя гитара? — Сев обратил внимание на фотографии. — Можешь сыграть?
— Почему бы и нет. — меланхолично ответила я, сходила за гитарой в комнату и уселась обратно на пол, перебирая струны.
Я часто сочиняла мелодии, но, не зная нот, я никогда их не записывала. Они забывались, стирались, но одну я помнила всегда. Я назвала её «Memento».
Я очень редко играла её, и те, кому довелось слышать её, плакали. Потом говорили, что у меня талант, я могла бы стать композитором. А я… я так и не выучила ноты.
Когда затих последний звук, я долго молчала. Из небытия меня вызвал голос Сева.
— Я не думал, что гитара может плакать.
— Всё будет хорошо. — как мантру, произнесла я, обращаясь скорее к струнам, чем к нему. Потом резко отложила гитару, встала и налила в кружку холодной воды, а потом закинула туда две ложки чёрного порошка. Я уже давно не имела ничего против растворимого кофе, только иногда шутила, что меня пора сдавать в больницу за наркоманию.
— Холодный растворимый кофе. Просто кошмар. — Сев дотронулся до кружки и покачал головой, не разделяя моих плебейских замашек.
