Карниваль вдруг разразился страшным, ядовитым смехом, и Гай почувствовал, как жуткий холод побежал по спине. В скупом свете электрической лампочки Карниваль выглядел живым мертвецом – с костями черепа, плотно обтянутыми пергаменной кожей, глубокими кратерами глазниц, узкими губами, обнажавшими в отвратительном хохоте жёлтые, неровные зубы.
– У меня уже есть всё необходимое. Вот это – всё, что мне нужно, Флитгейл, не так ли? Эту чашу держал в руках Кублай-хан! Этот скарабей покоился на груди мумии Рамсеса! Не это ли – власть над людьми и временем? Но третье… считайте, что это моя прихоть, мой каприз. Да-да, милая безделица, для того, чтобы моё существование было особенно приятным! Она ускользает от меня, но я не склонен отступать от задуманного. Я стану неуязвим, я буду недостижим для человеческих законов, и только законы Вечности будут властвовать надо мной! Я буду обладать беспредельной, абсолютной властью!
Эта была внезапная, почти истерическая тирада, особо впечатляющая в антураже мрачного кабинета. Нервное напряжение Карниваля дало о себе знать самым жестоким образом: Он неожиданно стал задыхаться, закашлялся глубоким, лающим кашлем, согнувшись, как подрубленная коряга. Когда же он с трудом выпрямился, на его подбородке была кровь.
– Вы, милорд, не доживёте до этой власти. И вы не сможете удержать меня здесь. Я не принимаю вашего предложения, – сказал Гай, осторожно приподнимаясь со своего места.
Медлить было глупо – это был удачный момент для бегства. Карниваль был не в себе. Он выглядел совершенно безумным: По узким, посиневшим губам текла кровь, лорд вытянул руки вперёд, шатаясь, удерживая себя на ногах с трудом.
– Но и вам не суждено выйти отсюда. Ничтожный человечишка, мальчишка, глупец! Я уже не остановился перед убийством, я не остановлюсь и теперь… – прохрипел он, медленно и угрожающе приближаясь к гостю. В его руке был нож, восточный кинжал с тонким лезвием. «Зарезаны, они все зарезаны, – подумал Флитгейл, – и Зулейка, и Купер…»
Флитгейл резко бросился вперёд, к сокровищам, стоявшим перед ним на столе. Он схватил их, рассчитывая остановить безумие лорда угрозой опасности его святыням. Ему казалось низким вступать в противоборство с больным стариком, даже вооружённым. Но Карниваль захрипел, сперва отпрянул назад, затем кинулся на Флитгейла – и тот увернулся от клинка, сжимая в руках чашу и скарабея. Карниваль тяжело повалился на стол. Кинжал выпал из его руки. Гай готов был ретироваться, пока его страшный противник был безоружен, но лорд внезапно вцепился сухими руками в тяжёлый бронзовый письменный прибор на столе, поднял его и швырнул с неожиданной, нечеловеческой силой.
Тут рассказ Флитгейла, по понятным причинам, обрывался.
– Гай, вам следует теперь отдохнуть, – сказала Ива, ласково касаясь забинтованной щеки Флитгейла.
– Вам здорово досталось. А вот и доктор Ллойд, – заметил Суон, бросая взгляд на двери, где тактично маячил врач.
– Всё обошлось лучше, чем могло бы. Он оказался чертовски силён. Голова. Болит голова, – силы Флитгейла кончились после рассказа, пробудившего волнительные воспоминания, он закрыл глаза и замер.
– Голова не будет болеть, дорогойГай, – ласково сказала Ива, и по губам Флитгейла скользнула едва различимая тень блаженной улыбки.
– Как хорошо, что вы пришли, – прошептал он, и хотел добавить что-то ещё, но доктор Ллойд несколько раз убедительно, членораздельно кашлянул и визитёры поднялись.
– Итак, всё ясно, но ничего не понятно, – сказал Суон, когда они с Ивой уже ехали в авто из госпиталя. За рулём вновь сидел Алоиз. На этот раз он вёл мотор аккуратно и чинно, клаксоном деликатно предупреждая о своём приближении редких пешеходов и лёгкие прогулочные экипажи.
– Фактически, Карниваль признался в убийствах. Но теперь и сам пропал, – печально подытожил Суон.
Ива молчала, внимательно глядя вперёд. Они решили проехать мимо имения Карниваля, чтобы оценить масштаб разрушений, и он был поистине чудовищным. Чёрное пожарище стояло кривым скелетом. Остов центральной части здания сильно кренился, цепляясь чёрными руками перекрытий за уцелевшее левое крыло, купол обвалился. На месте правого крыла лежала груда обугленного камня. Два флигеля стояли целыми, осиротевшими без величественного здания, которое фланкировали, вдруг обнажив скромное достоинство своей архитектуры. На взрытом и истоптанном газоне перед домом лежал горой скарб, спасённый во время пожара. Кучу добра венчала закопченая мраморная Психея. Вся её фигура выражала предельное мучение: изящно запрокинутая некогда голова теперь выражала отчаяние, желтоватое лицо смотрело вверх с последней надеждой, и страшнее всего были две обугленные культи отбитых рук, обращённые к небесам.
