– Гэйбл сказал, что пожар начался в правом крыле. Скорее всего, в секретарской или на лестнице, – словно сам с собою рассуждал Суон. – Весьма возможно, что Карниваль сам поджёг дом. Поджёг и бежал, прихватив два своих амулета. Куда же он подевался? Да-да, я сразу подумал об этом, но потом забыл. Это – главное. Потому что, будучи не в себе, он будет искать третий предмет. И может совершить ещё не одно преступление. Если жив, конечно.
– Он жив, без сомнения. Я это знаю. Как это ни странно, если учитывать лишь внешние обстоятельства, – задумчиво сказала Ива. – Ведь он должен был давно умереть от чахотки.
– Ива, вы ведь помните? Он говорил Джексону о власти, молодости и чём-то третьем… Я плохо разбираюсь во всех этих символах и амулетах, но наверняка, это и есть его триада. Неужели он, действительно, ищет некий всесильный талисман… любви? – Суон сам смутился от своего предположения.
– Не думаю, инспектор, – голос Ивы звучал совершенно серьёзно, она и не думала осмеять смелое предположение Суона. – Власть – это чаша. Та чаша, которую он считает чашей Кублай-хана. Но скарабей… Нет, это явно не то. Что-то не сходится. Я должна подумать. Я не верю в то, что Карниваль ищет любви. Вряд ли он знает, что это такое. Им движет ненависть. Я должна подумать, дорогой инспектор, – сказала она очень серьёзно.
Ива спустилась из ателье и вошла в приёмную на первом этаже. Алоиз в заметном смятении вскочил из-за стола и поправил пробор: Ива спускалась в приёмную исключительно редко и лишь по делам, имеющим экстраординарную важность. В тот день она вошла в комнату, махнула рукой, чтобы Алоиз сел, и расположилась в кресле для посетителей, глядя на секретаря ласково и значительно.
