Я пожал плечами. Возможно, что он советский. Или из ГДР.
— А я бы сказала, что он американец — ответила Адель — хотя не знаю, русских я не встречала, может и они такие же. А когда приходили немцы, мама выставляла меня гулять на улицу. После ее за это обрили. Ты тоже считаешь меня — дочерью немецкой шлюхи?
Так сказал русский Вождь Сталин — "сын за отца не отвечает". Наверное, и дочь тоже? И, вспоминая чему нас учили на политзанятиях, о союзе всех беднейших классов против классов богатых — лично я думаю, что дамы высшего полусвета должны будут после победы революции ответить наравне с буржуазией, ну а честные девушки с рабочих окраин, вынужденные заниматься этим от бедности, получат возможность зарабатывать на жизнь честным трудом. А отчего ты решила, что Лекур, янки?
Адель не успела ответить. Мы въехали в Компьень. На обочине стоял тот самый американец, с поднятой рукой. Даже странно — обычно ведь американские военные ездят на джипах. Отчего я остановился, чтобы его подобрать? Подумал о безопасности — американцы ведь во Франции, это хозяева, спасибо нашему продажному правительству — а значит, автомобиль, где едет их солдат, будет менее подозрителен в глазах наших полицейских.
Он сел на заднее сиденье — гладко выбритый, с улыбкой, будто сошедший с плаката. Начала говорить на вполне понятном французском, сначала поблагодарил, что мы остановились, а затем почти не умолкал. Мы узнали, что его имя Джон Доусон, что он лейтенант медицинской службы, сам из Филадельфии, где до сих пор его родители живут, что он вообще-то против войн между цивилизованными народами, "все споры должны решаться международным судом, таким как была Лига Наций, а теперь ООН", однако в армию пошел добровольно.
— Такая возможность, за казенный счет поездить, посмотреть мир. И не только ради удовольствия, но и для интересных наблюдений. Месье, вам не приходило в голову, что страны и народы тоже проходят свой жизненный путь, подобно личностям, и на этом пути их караулят схожие искушения? Когда Господь, история, или судьба — понимайте как вам удобнее — посылает вашей стране испытания, которые вы должны пройти с честью. И худшим соблазном тут является коммунизм — отобрать у богатых, раздать бедным — это может, в определенных условиях, решить ваши проблемы здесь и сейчас, оказавшись эффективным. Но в долгосрочном плане, это путь в никуда, поскольку уничтожает самых успешных, зато велит всем равняться на неудачников, а значит, снижает конкурентоспособность. И Соединенные Штаты подлинно великая нация не из-за своей промышленной мощи и экономического успеха — но прежде всего потому, что мы это испытание успешно прошли. Представьте, что вы, месье, судя по всему, не из неудачников — жили бы не в своем доме, а в "общежитии", как в России называются казармы для рабочих, виделись со своей супругой лишь по воскресеньям и то, при условии перевыполнения вами производственного плана, одевались и питались единообразно со всеми, не имели права владеть недвижимостью, которая вся принадлежит государству, и во всем подчинялись бы словам старшего, который зовется "секретарь", а в военное время "комиссар"? Это сейчас в России и других коммунистических странах — однако же и у нас в Штатах во время Великой Депрессии такой порядок был для миллионов бывших безработных, собранных в так называемый "гражданский корпус", причем наш Френки Рузвельт руководствовался именно коммунистической идеей, которая тогда была весьма популярна даже среди образованных американских кругов[39]. Однако же, наш американский народ, посмотрев на этот порядок, его отверг. Потому что подлинно свободный человек не ждет, что кто-то решит его проблемы, а решает их сам. Во время Депрессии отдельные черты нашей жизни были ужасны — но мы никого в них не винили, а те, кто выжил, гордятся что выдержали и стали сильнее. Теперь же я смотрю на европейские народы — и знаете, даже немного завидую вам, кому лишь предстоит сдать экзамен, который уже сдали мы.
Он говорил и говорил, высокомерным тоном — как белый миссионер, читающий проповедь дикарям. Я спросил его:
— Ваш отец случайно, не священнослужитель?
— А как вы догадались? — изумился Доусон — да, и он, и его отец, мой дед, трудились на священнической ниве. Самое нравственное занятие, указывать людям истинный путь. И долг Америки перед всем миром, ее историческое предназначение…
И тут Адель вмешалась в разговор, сказала чарующим тоном:
— Милый, останови. Я хочу выйти на минутку, в кустики. Пока никого вокруг не видно.
Добавила, обернувшись к американцу:
— Мистер, вы не желаете размять ноги. В тех зарослях, мне кажется, нас никто не увидит.
Доусон какой-то миг выглядел ошалелым, даже замолчал. Затем спросил:
— Вы француженка, а не бельгийка?
— А как вы догадались, мистер? — спросила Адель — или вы что-то имеете против французских женщин?
