Судьба была, по наблюдениям Фламэ, дамочка с характером. Ей случалось выкидывать такие фортели, что оставалось только диву даваться. Вот, к примеру, встреча с обиженным лордом, его околдованной сестрой и вороватой ведьмой — это цветочки. А когда лорд оказывается сыном давно с твоего попущения убитого человека, сестрица попадается на зуб Мирабель, а ведьма крадет черный клинок с пояса королевы — вот это судьба. Даже Рок, а не просто судьба. С размахом. Порадоваться этому мешали два обстоятельства: холод, пробирающийся под легкий кожаный дублет, не защищающий ни от непогоды, ни от оружия; и боль в руке. Баюкая израненную кисть, Фламэ рассматривал безразличное ко всему пламя крошечного костерка. Против большего огня он сам протестовал: его легко могли увидеть местные жители, а то и королевские патрули. Рядом, нахохлившись, сидела ведьма. Лорд и его секретарь склонились над постелью леди Беатрисы, которая, кажется, начала приходить в себя. Полынь могла принести только кратковременное облегчение, исцелением тут и не пахло, но Фламэ счел за лучшее об этом не напоминать. Тем более что, стоило Беатрисе открыть глаза, и ее братец — самозваный предводитель маленького отряда — вспомнил об ужине. В седельных сумках нашлись хлеб, немного вареного мяса, уже остывшего (да и прежде едва ли вкусного) и две фляги — с вином и с пивом. Расщедрившись на радостях, Бенжамин кинул своему то ли пленнику, то ли проводнику краюшку и кусок волокнистой говядины. Лениво это пережевывая, Фламэ продолжил смотреть в огонь.
Впервые за десять лет он был так близко к цели, о которой всегда имел самое смутное представление. Чтобы добраться до Аннуэрской пещеры, надо было ехать от столицы на юг почти до границ с Империей. Она располагалась на самой окраине давным-давно заболоченных Озерных графств и официально входила то в Кэр, то в Моффлер — обоим графствам от нее было немного толка. Что делать в самой пещере, Фламэ не знал. Легенды говорили разное, и в половине из них храбрый, но безрассудный юноша погибал.
Леди Беатриса села, опираясь на руку своего брата, и посмотрела через костер на музыканта.
— А, это вы?
Это были первые слова, сказанные ею за долгое время. Бенжамин, кажется, оскорбился, что сестра не заговорила сперва с ним. Фламэ усмехнулся. Ничего, юнцу полезно.
— Я, миледи, — тихо ответил музыкант.
— А где я? — Беатриса завертела головой, но не слишком удивилась или испугалось из-за увиденного. Разбудив ее, дым полыни вернул в тело лишь кусочек ее души, как принято говорить у поэтов. — Что мы здесь делаем?
— Путешествуем, миледи, — спокойно ответил Фламэ, жестом останавливая Бенжамина.
Девушка захлопала в ладоши, как маленький ребенок, радующийся какой-то восхитительной шутке. Потом, склонив голову на бок, она попросила.
— Спойте мне. Мне понравилась ваша песня.
Фламэ поднял руку, демонстрируя бинты, но леди Беатрис не обратила на них внимания. А может, позабыла, что это такое. Она смотрела глазищами, такими огромными на исхудавшем лице, и Фламе не мог сейчас отказать ей. Как знать, может музыка вернет еще один кусочек души пленнице, попавшейся Мирабель на зуб. Стряхнув с коленей крошки, Фламэ поднялся.
— Моя гитара, милорд.
Ведьма вцепилась в его локоть, и весьма больно. Зашипела в самое ухо:
— Вы не можете играть! Я так старалась, накладывая повязку! Рана даже еще заживать не начала!
Отмахнувшись, Фламэ отстегнул от седла свою гитару и аккуратно выпутал ее из мягких пелен. Руки сами легли на полированный гриф, а вот перебирать струны было невероятно больно. На секунду закусив губу, музыкант собрался с силами и спросил слабым голосом:
— Какую песню желает миледи? Любовную, или героическую?
— Любовную, — кивнула Беатрис.
— Любовную… — повторил Фламэ, перехватывая гриф чуть выше. — Что ж.… Будь по-вашему.
Насупившись, Джинджер вернулась к огню. Этот проклятый… тут она запнулась. Проклятый музыкант? Проклятый оборванец? Проклятый Палач? Проклятый, прости господь, седой мальчишка? Вон, не спел и строки, а бинты окрасились алым.
Беатриса легла, положила под щеку ладошки, словно маленькая девочка, и закрыла глаза. По губам ее бродила странная, нежная улыбка. Что-то притягательное было в этой колыбельной, какой бы жуткой она не была. Даже Джинджер, и ту потянуло в сон.