— Дозналси, воевода Михаила. У него жёнка осталась у мунголов, и главный хан поручил тебя убить. Очень он осерчал на тебя воевода, когда ты своей хитростью побил его. У него воинства осталось самая малость, и идти далее на Новгород он не может более.
— Почему тогда Игнатий не предал нас и не рассказал всех наших хитростей? Да и сам вон как славно бился в сече при Серебряной Роще?
— Он говорит: не предатель я. Было все по правде: либо его жизнь, либо твоя, либо его жены. Он выбрал твою и свою.
— Отпусти его с миром, слышь, отпусти Изяслав. Пущай, до конца своих дней совесть его судит…. — я закашлялся, боль плетью полоснула по мозгу, и чернота навалилась мне на плечи…
Саднили и кровоточили ладони, сбитые да крови. Я, перехватывая увесистую жердь, изо всех сил упирался ею в густо просмоленную корму корабля. Хлюпала вода под лаптями, промокшие обмотки более не спасали от холода болотной жижи.
— Ничего, Тимоха, вот версты две протянем баркас, а там и до Выпь озера рукой подать!
— Чу! Слышь — барабан! Давай, Тимоха, поспешаем, нам в голову становится, канаты тянуть. Не поспеем, плетей получим!
Я, скользя по бревнам и хватаясь за борта корабля, поспешил вперёд, где толпа мужиков собранная с ближайших деревень, вперемешку со служивыми людьми, тянула по наспех сделанной гати корабль. В полверсты впереди, такие же бедолаги надрываясь, тянули ещё один. Под мерные удары барабана, с гиканьем и хриплыми выдохами, рвали спины о верёвки почти сотня, таких как я. Кто я? Откуда? Не успел даже выстроить свои мысли одну за другой, как послышались крики:
— Царь! Царь Петр скачет!
Пятеро всадников рысью скакали по просеке. Развевались чёрные плащи, подбитые красной материей, на треугольных шляпах трепетали белые пушистые перья.
Почти у самой кормы корабля резко остановились. Царь Петр, бросив поводья подбежавшему офицеру, зашагал вперёд, по брёвнам гати.
— А ну, ребятушки! Совсем немного осталось! — он оттолкнул меня, схватился за крайнюю верёвку, забросил её за спину и потянул, прикрикивая на солдат и работный люд. Я торопливо вклинился между царём и каким-то изнеможенным мужичком и задергал, потянул и без него струной натянутый канат. Корабль вздрогнул, заскрипел по брёвнам катков и споро двинулся вперёд к синевшему вдали озеру.
Я, торопливо считая каждый шаг, лихорадочно думал: «Царь! Впереди сам царь как простой мужик тянет корабль! Выходит, мы государево дело делаем! Эвон как!»
Верёвка ёрзалась о чёрный плащ царя, в такт его шагам дёргала канат и порой сбивала мои руки с него.
Что-то утробно хрустнуло позади меня. Боковым зрением я успел заметить как из под катка, на который был поставлен корабль, выскочило бревно, встало вертикально и медленно стало падать на нас.
— Паберегись! — истошно завопил кто-то.
Я, не раздумывая, рывком, отбросил царя в сторону, и тот час бревно обрушилось на меня. Полной темноты не было. Была какая-то серая мгла, слышались обрывки речи и словно колокола набатом гудели в голове.
«Эт он меня отбросить успел, эй, там, лекаря сюда!»
«Осторожней, поднимите его, вон туда несите, к березе, там сухо!»
«На плащ положите…» «Живой, кажись живой….»
Голоса стихли, и серая мгла постепенно сменилась кровавой пеленой и я, словно осенний лист, кружась в прозрачном воздухе, стал падать в черный колодец.
Очнулся снова от голосов. Говорили двое, хрипловато-грубый голос был мужской, а вот второй, похоже, детский:
— Тятя, а почему мертвяк одет как мы а покров под ним вона какой богатимый?
— Тише Заряна! Вдруг это знатный человек! Пойдем, отселяя, придут солдатушки — заберут его!
— Ой, мертвяк зашевелился! Тятя, он глаза открыл… — девчонка в сарафане и легкой душегрейке отскочила от меня. Тот час полнеба закрыло бородатое лицо:
— Ты хто ж будешь, мил человек? — бородатый осторожно дотронулся до меня.
— Я плотник их сельца Заброды — мне показалась, что я говорю слишком громко, мои слова гулким эхом вторили где-то в затылке.
— Тятя, что он шепчет? — девушка наклонилась надо мной.
— Непонятно Зарянушка, непонятно, чего хочет сказывать. Человек он, похоже, не простой, только вот зачем рядился в простые одежки? Бог с ним, если его оставили здесь знать так надобно! Идем Зарянушка, идем, своих догнать надобно.
— Смотри, тятя, а крест то у него наш — истинно православный! — девушка осторожно коснулась ворота рубашки.
— Точно! Хрест-то — восьмиугольный…. Свой это человек, негоже его оставлять одного на лютую смерть! Беги, догони наших, пущай сюда прибегут.
Провал в памяти. Не знаю, потерял ли я сознание от боли или это вызвано было действием излучения приборов, из бюро путешествий? Этот вопрос так и остался для меня открытым. Очнулся я от равномерных толчков, которые отзывались тупой болью в плече. С трудом повернув голову, набок обнаружил, что лежу на самодельных носилках — две молодые берёзки, схваченные верёвками, которые волокли два мужика. Пыхтя и беззлобно переругиваясь между собой, они останавливались только затем чтобы смахнуть пот со лба, да подтащить моё тело повыше, чтобы пятки не бороздили землю.
