Я закуриваю сигарету, выхожу из-за портьеры, рассеянным взглядом обвожу зал, выпуская через ноздри струи дыма.
И вдруг вижу Карпоффа, раннюю пташку.
Сидит за столиком, разложив на нем свои чертежи, что-то увлеченно черкает в них, прикладываясь порой к кофейной кружке.
Какой-то гребаный день добрых дел, думаю я, стряхивая с сигареты пепел.
Направляюсь к Карпоффу, на ходу натягивая на лицо улыбку. Самую обаятельную из моих улыбок.
Жизнь идет своим чередом.
Между прочим, у нас тут произошел государственный переворот.
Некрократия, конечно сохранилась. И императорское правление – куда без него. Живем же с ним как- то вот уж почитай две тысячи лет, глядишь, и третью тысячу как-нибудь протянем. Хоть бы и со скрипом. Лишь бы войны не было.
Курс стабилизировался, дефицит падает. Все как- то устаканилось.
Но ведь всегда найдутся те, кому и этого мало?
Этот лысый парень, Чайна Льенин, все призывает к революции, толкает речи на секретных собраниях, мол, выжечь золоченую сволочь, разрушить башни. По городу гуляют распечатки его предшественников, братьев Строггейц, Марека и Энгла, у которых первым пунктом в политической программе стояло: «счастье для всех, кто с нами, а из тех, кто против нас – никто не уйдет!»
Д-р Карпофф стремительно растет по службе, получил кабинет побольше, расхаживает в черном вицмундире с серебристым шитьем. Теперь, говорит, перед ним замаячила реальная возможность стать некрократом. Подумывает принять это щедрое предложение. Тем более, им с Олесей вскоре понадобится более просторное, чем холостяцкая мансарда Карпоффа, жилье. Молодое семейство ожидает прибавления.
Успешно развивается и карьера Разилы. Он по- прежнему снимает шляпу при встрече со мной, но «боссом» уже не называет. По решению Окружного Схода Тваревых Выпасов ему отошло заведение Али. Того, кстати, только на прошлой неделе выловили из Навьи. Экспертиза окружного эксперта установила причиной смерти «самоутопление по причине безудержного пьянства сего лица, и следующей за ним черной меланхолии сиречь бодунного синдрома». Бордель этажом ниже «Сада расходящихся Т» процветает. Прежние сотрудники сохранили свои места. С Янковой мы с тех пор не виделись, но поговаривают, мнение свое о Разиле она переменила, и теперь сожительствует с ним душа в душу.
Похоже, Витольд скоро раскурит наконец свою «счастливую» сигару. Тамара при помощи своего жениха-некрократа протолкнула-таки одну из его первых пьес. Там нет и намека на того Мистера Смеха, которого знает город по зачитанным до дыр скверно пропечатанным серым листкам. Зато пьесу собираются ставить в «Терпсихоре». Конечно, не обойдется без минимальной правки. Но Мосье Картуш ухмыляется уголком рта и крутит свою тросточку: «Живем один раз, Фенхель, а я все-таки люблю помацать жизнь за титеньки!»
Никаких вестей от Сильвии. Никаких вестей от экспедиции профессора Иванова-Индианы.
Регина сменила род деятельности и фамилию. В новой синеме Аукисберга-младшего играет Катарину Остиниановну, великую нашу императрицу-реформаторшу. Синема посвящена памяти Лукисберга старшего, преставившегося в госпитале Преподобной Даны.
Жоан Солодовски выпустила новый суперселлер – политический триллер «О чем молчит некрократ».
Я все еще собираюсь уволить этого жука Грегора, своего гребаного адвоката-неудачника. Впрочем, он, когда напьется, так потешно танцует свои флюговские танцы! Это надо видеть.
Вывеску на моем кафе так и не починили. Все руки не доходят. Временно оно именуется просто: «Сад расходящихся…»
Веди-Ребуса так и не поймали. Впрочем, и убийства давно прекратились – кто теперь вспомнит про эту историю?
Что касается Кауперманна… Этот парень нас всех удивил. Я же уже упоминал государственный переворот? В общем, когда следующим утром по Яр-Инфернополису начали гулять листовки с портретом нового диктатора…
А впрочем, это уже совсем другая история.
Яр-Инфернополис – царство клепаного металла и густой копоти, золоченых циферблатов и хромированных рычагов, жаркого пара и переплетений медных труб, плоскостей красного дерева и зарослей сизого мха, краснокирпичных стен и тошнотворной слизи. Город, в котором я живу.
Я иду по вечерней улице, постукивая тростью о брусчатую мостовую. И газовые фонари один за другим зажигаются за моей спиной.
Свет идет следом за мной, да никак не может поспеть.
Я останавливаюсь напротив фонаря и жду света.
Закуриваю, вынимаю из жилетного кармана часы, раскрываю крышку. Спрятанный внутри крошечный механизм начинает играть, звонкие молоточки выстукивают старинную итхинскую балладу. Песня с острова туманов и кромлехов, пучеглазых рыболюдей и мрачных жрецов – «Ты идешь не один»:
Я смотрю на фонарь и жду, когда он зажжется. Стою и жду, пока не понимаю, что он разбит.
