– Ибис, идиот гребаный! – орет Кауперманн, маша револьвером.
Но он не видит нас за вспышкой молнии.
Ибис занят важным делом – составляет из вяло отбивающихся, скрученных мертвяков триангуляцию.
Сигнал для наших «крыланов». Для тех, кто должен был забрать нас из-под Каяррата, но так и не забрал.
Для тех, кто должен забрать Ибиса из Яр-Инфернополиса.
Мы пришли.
Он нас дождался.
– В ярости павшим ныне присужден славной вечности удел, – цитирую я шепотом.
И хотя нас разделяют четыре крыши, гремящие под дождевыми потоками, хотя вовсю грохочет гром и бурлят водостоки – на этот раз он меня СЛЫШИТ.
Ибис оборачивается, стаскивает с головы капюшон. Слепо щуриться сквозь тьму и дождь, пытаясь разглядеть нас. Хватает ртом воздух, насыщенный озоном и ядовитыми испарениями мириад городских труб, заткнуть которые не под силу даже грозе.
– У него на очереди буква Т, – говорит Кауперманн. – Сколько вариантов для трактовок, а?
– Но он не успеет ее вырезать, ведь так?
– Да, – говорит Кауперманн.
Мы идем вперед, сквозь грозу.
Мы сумели расшифровать послание нашего друга. Мы увидели оставленный нам знак. Мы здесь, чтобы навсегда забрать нашего друга из Яр-Инфернополиса…
Что же произошло дальше?
Мы застрелили нашего друга из револьвера Кауперманна?
Мы сдали сумасшедшего хренадола полиции, и все закончилось публичной казнью маньяка в лучших традициях Яр-Инфернополиса?
Мы навечно упекли его за решетку, в восточное крыло госпиталя Преподобной Даны?
Мы упрятали его в одну из коммун загадочных гриболюдов, а ведь все знают – эти ребята творят чудеса – и, возможно, теперь он даже идет на поправку?
А может, мы просто упустили его – и он скрылся в струях дождя, блистая розовыми бликами на своей накидке, так похожей на балахон Призрачного Жнеца? Ведь мы были обсажены гамибиром по самое не балуйся.
Кто знает, что с ним сталось…
Эта крыша, со сложенными в триангуляцию стонущими мертвяками, с парнем, который собрался их прикончить, с двумя его приятелями, которые обнаружили его так вовремя. И главное, с этой наглой неоновой мордой Мутного Хэнка, которая всю ночь светит розовым на перекрестке между Мушиной Топью и Тваревыми Выпасами…
Эта крыша, возможно и есть тот самый
Сад Расходящихся Т.
И только одной «Т» так и не суждено было появиться – той, что мой старый друг Ибис собирался вырезать на лбу у одного из тройки бедных мертвых ублюдков.
Это я могу утверждать со стопроцентной уверенностью.
Не будь я Фенхель, мать его, Данст!
Уже светает, когда я, чертовски пьяный, мокрый и грязный, на полусогнутых погребаю к краснокирпичному кубу с бледно-зеленой неоновой вывеской. Щурюсь на надпись, пытаюсь прочитать.
Ну да, все правильно.
Мое гребаное арт-кафе. Правда, буква «Т» погасла… Когда просплюсь, надо будет сказать Разиле, чтоб разобрался.
Я не поднимаюсь на «свой», второй этаж, а следую в подвал.
Спотыкаясь и матерясь, отдергиваю портьеры, стучу в двери – ищу Янкову, хочу снять стресс, забыть обо всем. Пить вино, курить кальян, заряженный куруманским гашишом, и валяться на ее леопардовых простынях.
В золотой список ее клиентов я не вхожу, но она никогда мне не отказывала.
Вхожу в коридор, обитый красным плюшем, под красными чань-фэйскими фонариками. Останавливаюсь и не верю своим глазам.
Передо мной, прямо посреди коридора, Олеся.
На ней яркий макияж шлюхи. Глаза густо подведены черным, слой белой пудры, кроваво-красная помада, блестки на скулах. Дополняют образ туфли на высоченных каблуках, чулки с подвязками, кружевные трусики и боа из перьев, обернутое вокруг шеи. Больше на ней ничего нет.
Она пьяна вдрызг, а может обкурена, или объелась псилов или обсажена гумибирами. Невменяема.
– О, Фенхель! – хохочет Олеся. – И ты здесь?! Вот так совпадение! Будешь моим первым клиентом! Ты ведь не против, мам?
Янкова смеется своим русалочьим смехом. Подмигивает мне.
– Доброе утро, котик! Рад, что ты зашел. Только глянь – она неподражаема, правда? После четвертой затяжки начала называть меня «мамой». Даже не хочется ей перечить!
– Какого попирдолия тут творится, твою мать? – спрашиваю я у «мамочки».
– Наша новая девушка, – представляет Янкова. – Танья. Сегодня дебютирует! Правда, она мила?
– Какая еще Танья?!
Олеся хлопает накрашенными ресницами и надувает щеки. С шумом выпустив воздух сквозь сжатые губы, начинает смеяться.
– Как у этого же! Ах-ха-ха! Ну, твоего друга! В пьесе его, – пьяно похохатывает она.
Я вспоминаю, как читал ей пьесу мистера Смеха. История про парня, который сбежал из Города в глушь, встретил там новых интересных людей, влюбился в хорошую девушку и нашел друга.
А в итоге застрелил своего друга и навсегда потерял свою любовь. Сильная штука.
Она мне настолько чертовски понравилась, что я даже поделился ей с этой малолетней идиоткой.
Поворачиваюсь к Янковой:
– Я ее забираю.
Глаза моей старой подруги округляются.
– О, Фенхель! Конечно! – говорит она. – Для тебя – бесплатно и на любой срок. Ну, в разумных пределах, конечно.
– Ты, кажется, не врубилась, крошка? Я забираю ее насовсем. Где ее гребаные шмотки?!
Подхожу к Олесе, которая хохочет до слез, тыкая в меня пальцем и зажимая рот рукой.
