От всего симхоза осталось только титаническое мельничное колесо в камышах. Оно частью сгнило, частью поросло колониями мерзких лиловых грибов.
Колесо, впрочем, стояло тут еще до симхоза. Еще до Экспансии, до Пришествия. Колесо поскрипывало и стонало, содрогаясь от ветра. В доисторическом механизме продолжалась неустанная работа – хотя никому это уже не было нужно.
Все население крошечного приречного поселка давным-давно подалось в города или на новые социалистические стройки.
Неужели интуиция обманула меня?
Я бродил по заросшим фундаментам хозяйства. С косогора открывался вид на Пижву, извивающуюся между лесистых холмов. Отсюда даже виднелись жестяные крыши дачного товарищества. Именно в нем облюбовал себе в тот год летнюю резиденцию профессор Подольский. Уже профессор, но еще не лауреат. Ленинскую премию ему принесла работа, написанная под одной из тех крыш. Под какой именно – я не знал. Ульяна не приглашала меня к себе домой и с отцом не знакомила.
Так же, как я не знакомил ее со своими однокашниками. Мы довольствовались друг другом, и никого другого нам не надо было. Это была наша тайна. Тайна для двоих.
Впрочем, нет… Был в нашей камерной истории еще один примечательный персонаж.
Я увидел его издали. Он сидел на сгнивших мостках. Там же, где и всегда. Сутулая фигура в выцветшей армейской плащ-палатке. Должно быть, так и задремал с удочкой.
Он был невероятно стар еще тогда, десять лет назад. В работах симхоза не участвовал по возрасту и все свое время проводил вот тут же, на мостках, тогда еще довольно крепких, подремывая над удочкой. В своей общине он занимал некую почетную и необременительную должность – старейшина? Жрец? Патриарх? Остальные Глубоководные его уважительно сторонились.
В наших жизнях ему уготована была роль посредника, молчаливого Заведующего нашим Тайным Телеграфом, равнодушного Гименея. Через него мы передавали отчаянные записки на вырванных из школьных тетрадей клетчатых листах, его лесная хижина, скрипящая и содрогающаяся от ветра, служила нам местом свиданий.
Пожалуй, будь он обычным стариком, всей истории это придало бы некий водевильный, пошловатый оттенок – эдакий старый колдун, безумный мельник, седой паромщик, соединяющий молодые сердца.
Но он не был человеком. В сущности, ему не было никакого дела до нас, как и до всех прочих представителей нашего вида. Меня это раздражало – я был глуп и молод. Однажды даже попытался поддеть старика, в самых вежливых выражениях, изображая школярское любопытство, намекнул – вот он, мол, постоянно ловит рыбу… Нет ли в этом чего-то противоестественного, намека на каннибализм?
Он незамедлительно, и, по своему обыкновению, флегматично, парировал монологом насчет передовых хирургических испытаний, чинимых нашими учеными над обезьянами.
Вообще, он постоянно был в курсе всех важнейших московских, и союзных и международных событий. Он никогда не покидал Пижвы, но радиопередачи и свежие газеты потреблял с неизменным азартом первооткрывателя. В такие моменты даже его рыбьи глаза оживали. В них появлялось что-то человеческое.
– Дедушка Тритон? – осторожно позвал я.
Он вздрогнул, чуть не выронив удочку, пошлепав со сна безгубым широким ртом, обернул ко мне лицо. На неярком осеннем солнце блеснули мелкие чешуйки. Выпуклые белесые глаза смотрели равнодушно.
Старик шевельнул жабрами, издал клокочущий горловой звук.
«Отвык от человеческой речи, – подумал я, – да и с кем ему тут разговаривать – с радио?»
– Помните меня?
Он равнодушно глядел, не моргая.
«Забыл, – подумал я с грустью, – немудрено – кто я для него? Краткий эпизод в его невозможно долгой жизни – случайный человечий детеныш. Одно время я посылал ему открытки, и даже получал на них ответы. Затем закрутили учеба, дела, служба… Я стал взрослым… Наверняка, он забыл меня. Зря я вообще сюда приехал… Неужели интуиция подвела меня?»
Я размышлял в таком невеселом духе, а старик продолжал пялиться.
Затем он медленно отвернул голову. Вторично издал булькающий звук, изрек:
– А ты… помнишь?
Сперва я не понял. Затем проследил за его взглядом. В мутноватой реке дрогнул, пуская вокруг себя концентрические круги, ярко блеснул поплавок.
Тот самый. Из бальзы, импортный, японский. Отлично сохранился.
Его, вместе с пригоршней других снастей, я выписал к первомайским праздникам, по специальному каталогу, истратив значительную часть своей тогдашней стипендии. Отправил старику по почте. Тот ответствовал вежливой благодарностью, к письму приложив славную безделушку из белого металла – запонку, а может фибулу, в национальном вкусе Глубоководных. Безделушка эта вскоре потерялась при очередном моем переезде – с одной съемной квартиры на другую. Тогда я вовсю пытался избавиться от родительской опеки, а денег катастрофически не хватало.
Стало быть, и впрямь понравился ему поплавок… Стало быть, Старик Тритон не забыл меня.
