– Вы его видите? Хорошо, – доктор улыбнулся – кажется, в первый раз за все время по-настоящему, не дежурно. – У вас неплохие задатки, Эва. Так вот, я хотел рассказать. Примерно за полтора года до вашего визита в «Рубедо» прилетела женщина. Ее сопровождал муж; у них был маленький ребенок, кажется, девочка. И эта женщина – имя ее я не разглашаю, врачебная тайна – настаивала на срочной операции. Случай показался мне интересным, и я взялся за ампутацию. Результат – здесь, во второй колбе. Сразу хочу оговорить, что это было таким изначально.
Сначала Эва не видела в колбе ничего, как ни вглядывалась. И только потом различила на самом дне маленький серый комочек, сухой и хрупкий на вид.
Эва поняла.
И в эту самую секунду как будто лопнула последняя ниточка; яд перестал курсировать по венам. Образ Лилит поблек и затерся. Эва подняла взгляд; доктор Нефилим смотрел на нее внимательно и с сочувствием.
– Эва, – произнес он мягко, – как вы считаете, в чем больший грех? Пытаться вдохнуть жизнь в мертвое – или умертвить еще живое?
– Не знаю, доктор, – улыбнулась она. – Но мне намного легче. Кстати, вы свободны в эту пятницу?…
Я ищу того, кто похож на окно, распахнутое на море. Зачем мне зеркало с собственным отражением? Оно переполняет меня тоской.
На моем пути ночные фонари гасли один за другим, уступая рассвету. Синхронно с ними меркли их перевернутые двойники в лужах. Столицу накануне хорошенько промыло дождем.
Я свернул с Челищева на Клингера и пристроился на светофоре за хлебным фургоном.
Москва после дождя являла себя, как вышедшая из душа киноартистка – крутому детективу с постным лицом в западном фильме-нуаре: вся сияющая, зовущая, жеманно укутавшаяся в низкие осенние тучи.
Город-монолит, ностальгическая красавица с веслом наперевес – Москва проступала из утренней мглы во влажном блеске аэростатов, мрачном величии министерских небоскребов, колоннад и статуй.
На проспектах было пустынно. Изредка попадались автофургоны, груженные молоком и хлебом, спешащие к открытию универсамов. Спешащие прочь из центра, загруженные под завязку пикапы ранних дачников. И спешащие, в противоположном направлении, к центру, черно-лоснящиеся служебные авто с госномерами – вроде моей «Гидры».
Я миновал помпезное здание Дворца Советов, протыкающее статуей Ильича нависшие над столицей дождевые тучи. Ильич напоминал верзилу-баскетболиста, который хочет забросить трехочковый всему свету. У него не очень-то получилось.
Я ехал на работу. Рассветные лучи, мерцая на высоких окнах учреждений, пробуждая зелень в узких сквериках, вдыхали в город жизнь. Будили его ласковыми и теплыми касаниями. Раньше такое называли «бабьим летом». Теперь и зелени в Москве стало поменьше – окончательно уступила под натиском стекла, бетона и мрамора, да и само слово «баба», неуместный вульгаризм, окончательно похоронено обезличенным канцеляритом новой эпохи.
Я оставил «Гидру» на служебной стоянке, выходящей торцом на Альхазреда (бывшую Новослободскую).
Начал длинный пеший подъем по мраморной лестнице, в конце которой, обрамляя вращающиеся двери, пестрели с полсотни гербовых табличек. Правда «нашей», Комитета Информации при Совете Министров СССР – там не было. Специфика службы.
За столом у проходной коротала время с радиоприемником желтокожая мумия в похоронно-черных костюме и галстуке. На мне, к слову, был точно такой же костюм. Галстук повеселее, цветными ромбами – подарок матушки к выпуску из МГУ. Еще у меня, в отличие от мумии, не было медали за выслугу лет на лацкане.
– Доброго утречка, Август Порфирич!
– Рановато ты сегодня, Свиридов.
– Шеф вот разбудил.
– Армейцев с «Данвич вампайрс» смотрел вчера?
– Смотрел, да-а-а.
– Судью этого расстрелять мало – штанга ему там, ты подумай, а? Зато Славка Четверик-то, крученую плюху взял какую – шик! Золотой парень, скажи?
– Да не то слово!
Закуток проходной за стеклянным барьером выглядел искусственно вшитым в помпезный холл куском холостяцкой квартиры. Кроме упомянутого радио, еще кипятильник, холодильник, продавленное кресло, замусоленные ведомости, залитые чаем газетки, бутербродики, красочный календарь с певицей Алиной Лотаревой в модном образе жрицы Йог-Сотота (максимум косметики, минимум одежды).
Хотя все выглядело безобидно, я знал: случись что, и стоит потрепанной мумии Порфиричу или его не менее потрепанным сменщикам разгрести эти свои кроссворды и ткнуть нужную кнопку – через полминуты тут будет половина Московского военного округа.
Вежливо кивнув старику, я миновал бесконечный холл, череду безымянных бюстов и автоматы с газированной водой и газетами. Каждый шаг по мрамору эхом отдавался от недостижимого потолка, расписанного воинами в «богатырках», ударниками стройки в выпуклых сварочных очках и осьминогоподобными жрецами Азатота и Нъярлатхотепа.
