– Мне главное это найти, Свански. А там посмотрим.
– Вы затеяли серьезную игру, а?
– Похоже на то.
– Смотрите только не расшибите себе башку.
Приложив на прощание два пальца к шляпе, Свански уже уходил, истаивал в тумане. На миг задержался.
– Кстати, Свиридов? У меня к вам будет одна просьба. Пустячок… К делу не относится.
– Я вас слушаю.
Глаза его блеснули. На миг он превратился из манекена в человека:
– Когда доберетесь туда… Выпейте за мое здоровье. Один коктейль с гребаным зонтиком и оливкой. С видом на все эти маринованные колоннады, черт бы их побрал. Я надеюсь, у них там найдется хотя бы один бар? Один стаканчик, Свиридов… Вот и все. Бывайте!
– Обязательно, – сказал я скрывшему собеседника туману. – Обязательно, старина.
Во мгле, что вилась над грохочущими океаном, мне мнились призраки утонувших кораблей, летучие голландцы, мертвые подводные лодки, узники бермудского треугольника. Мне мнилась Атлантида. Близкая, как никогда.
На пирсе не было ни души. Но в грохоте волн слышался чей-то ехидный смех.
Пакет, полученный от Свански, жег меня сквозь карман макинтоша, сквозь кожу перчатки. Тайное знание, обманом полученное у судьбы.
Кожухов наверняка решит, что я спятил…
Я брел по Сан-Андреасу, городу целлулоида, вермута и попкорна. Манекены следили за мной через стекла витрин. Окна следили за мной – чужие и пыльные. Пыльные изнутри. Никому не приходило в голову протереть их, посмотреть, что творится за ними. Всем было плевать.
Пакет Свански – какую прорву мрачных тайн скрывает он? Что стоит за этим знанием?
Там должно быть указано, как попасть в Атлантиду.
А Ульяна? Наверняка и она тоже…
В завываниях ветра, гнавшего по мостовым сухие пальмовые листья, мне чудилась насмешка.
Мне чудилось, что за мной кто-то гонится. Что за мной следят.
Но я зашел слишком далеко, чтобы сворачивать.
Я добрался до дешевого мотеля на окраине. На самой границе города и пустыни.
Я просто чертовски устал. Но я боялся уснуть. Боялся вновь увидеть Атлантиду. И сойти с ума.
Залпом осушил стакан дрянного бурбона, закурил. У нас в КомИнфе все это не приветствовалось – выпивка, сигареты. Эти парни сговаривались на шашлыках, как лучше поделить между собой мир. Пропустив по рюмочке коньяка, закусив лимонной долькой, во время охотничьего привала, сговаривались, где развязать очередной локальный военный конфликт – маленький и победоносный. И при этом понавешали на всех тридцати пяти этажах небоскреба на Альхазредской – таблички с перечеркнутой сигаретой.
Настоящие лицемеры.
Комитет Информации. Информации о ком? Чем мы занимаемся? Связью. Связями. Они и впрямь связали нас. По рукам и ногам. Опутали своей паутиной. Заткнули рты, запечатали уши, завязали глаза.
И после этого – называют меня параноиком? Смешно.
Я заперся на хлипкий замок. Включил телевизор. Какая-то доисторическая порнография. Сел на матрас. Он так и затрещал, так и заколыхался подо мной. Что они туда закачали? Впрочем, морской болезни у меня нет. А если и есть – самое время от нее излечиться.
Там, куда я направляюсь, это будет лишнее.
Я распечатал пакет Свански.
Вот он, мой путь заветный. Через все слои эфира и магические заслоны. Через барьер, через меловой круг, отделяющий чистое от нечистого, человечье от Мифического, доступное от запретного. «Абракадабра» – забытое заклинание времен темного средневековья, охоты на ведьм, чумы и розни. Бормочи себе под нос, убавляя по букве. И тогда, быть может, спасешься. Но я не хочу спасаться.
Я хочу заступить за меловой круг. Хочу нарушить границу.
Там, за барьером – острые шпили протыкают закат. Там перешептываются утопающие в сумраке вековые рощи. Там не действуют земные законы. Там пролегает граница измерений.
Заскрипело окно.
Я вспомнил, как это было.
Тогда, в другой жизни, в другом времени. Когда я был ребенком.
Я забрел в самую чащу леса, возле старой дедовской дачи. В третьем поколении я принадлежу к номенклатуре. Потомственный госчиновник. Как скучно.
От скуки я и бежал. Туда, в самое сердце леса.
Я нашел этот старый дуб, продрался к нему через заросли орешника, настоящие джунгли.
Обугленное молнией, мертвое, сухое дерево. Растопырившее скрюченные ветви-пальцы. Истыканное ржавыми гвоздями. Кому это могло понадобиться? Мертвый дуб в чаще леса и ржавые гвозди. Прибитый над дуплом коровий череп и вырезанные на коре руны и то не произвели на меня такого впечатления, как эти гвозди.
Позднее я узнал те символы, что вырезаны были на коре.
Тот, кого мы не называем по имени. Тот, чьи портреты мы вешаем в своих кабинетах – черный прямоугольник в вычурной раме. Или в раме строгой. Обрамление по вкусу хозяина. Только содержимое неизменно. Чернота. Пустота. Великое ничто.
