Теперь мне казалось, что я вновь был у того дуба. Что я прибит к нему вместо коровьего черепа. Голой спиной чувствую его шершавую кору, изрезанную тайными письменами. Чувствую оплетающий его колючий мох. А череп кружит окрест, скалясь, наслаждаясь долгожданной свободой, уставил на меня пустые глазницы. Смеется.
Двое пытались вломиться через окно. Еще двое – через дверь.
Я перекатился через матрас, укрывшись за ахающим и стонущим телевизором, высадил в них две обоймы. Одну – в окно. Другую – в дверь.
Нас учили и этому, но я никогда не думал, что навыки пригодятся.
Они не намерены были задавать вопросы. Они пришли прикончить меня и забрать то, что передал мне Свански. Мне пора было сваливать.
Я сел в «кадиллак», взятый напрокат еще в Сан-Андреасе. Боюсь, не смогу вернуть его вовремя. Боюсь, возникнут проблемы с визой и возвращением в гостеприимные Штаты.
Впрочем, на кой мне сюда возвращаться?
Меня ждал чудесный край на морском берегу. Сверкающая твердыня, к которой ведет крутая лестница. Мраморные перила. Купола, башни. Место, где я бывал неоднократно – в моих снах.
Я несся через Штаты, сквозь закат, огненным потоком, вдоль владений He-Спящих. Безумные огни реклам, музыка, блеск. Горький кофе галлонами. Остывшие яблочные паи из придорожных кафе – не выпуская руля, вприкуску. Извечное невозвращение в извечную не-родину.
Переплетение подземных ходов. Город-под-городом, куда не проникает солнечный свет. Свисающие со стен бледные корни. Копошение крыс под ногами. В свете фонаря выплывали символы, жирно выведенные по влажным стенам. Знакомые символы. От света фонаря оживают тени, заполошно скачут по потолку и полу, мельтешат, будто отплясывая дикарские танцы.
Холм на краю леса, старая водокачка, о которой ходила дурная молва. Говорили, в городке пропадают дети. Говорили, что где-то неподалеку нашли тело, которое так и не сумели опознать.
Почтальон из Эйлсбери, красноносый пьяница, сказал, что я двигаюсь в правильном направлении. Он смеялся мне вслед, бормоча: «Йа! Шуб-Ниггурат! Козел с легионом младых!»
За краем горизонта мне мерещилось море и одинокий парус. Я вспоминал, я твердил про себя вновь и вновь, вжимая педаль газа в пол, древний девиз: «Уходим в море!»
Я бросил на перекрестке «кадиллак», из-под раскрытого капота которого валил густой черный дым. Дальше ехал на автобусе, в салоне которого не было ни одного человека – бледные лица в струпьях чешуи, из-под растянутых воротников свитеров алеют жаберные щели.
В том городке на побережье Флориды, в окончательной точке моего путешествия, где я сошел с автобуса и увидел океан – меня встретил звук гонгов, созывающий местных на их загадочные мистерии, на свершение их порочного тайного культа.
Я лавировал между лужами и рытвинами разбитой улицы. Как тень скользил между обшарпанных домов, пока ноги сами не принесли меня в темный глухой двор. Внезапно в окнах вспыхнул свет. Они смотрели на меня из окон – сотни мертвецов, пустоглазых и ухмыляющихся скелетов, любопытствующих, кто нарушил их покой? Кто осмелился потревожить?
Я поспел к торжествам. Среди шума и гомона, адского карнавала, брел наугад. Между стен, покоробленных грехом, по улицам, приютившим изначальное зло. Горожане колотили в гонги и барабаны, ярко светили факелы. С крыш пускали черных голубей.
Двое парней в баре, Сет Этвуд и второй, как же его… кажется, Эб. Они сказали, что я на правильном пути. Они дружелюбно махали мне вслед перепончатыми лапами: «Пх’нглуи мглв’нафх Ктулху Р’льех вгах’нагл фхтагн!»
В небесах или на земле таится она, страна, которой я грежу? Край, где тонут во мгле седые столетия.
Я закрываю глаза, и на оборотной стороне век отпечатываются, как обжигающие сетчатку отблески электрической лампы – цитадели, башни, вены рек, акварельные переливы чужого неба, тень птичьего крыла на лоскутном одеяле болот и лишайников. И в ушах звенит – отголосок колоколов.
– Берегись, милый мой, Сен-Тоудского звона, – пела из случайной радиоточки популярная советская певица Алина Аотарева. – Вспоминай иногда старикашку Тритона.
Очевидно, я схожу с ума. Над океаном разносится призывный клич, курлыкающие трели птичьих стай, уходящих к югу. Что они ищут? Сплетение тополиных ветвей, усеянные цветом акаций тропы? Они уходят. Потом возвращаются. И только купола и башни в ледяной глубине, в толще воды, спят и видят сны о птичьих стаях. Сан-Андреас – Флорида. Кактусы, перекати-поле, горький кофе и черствые яблочные паи. Яддит. Гурские области. Целефаис. Зар. Я почти совсем не спал, я сбился со счета – какой теперь день недели? Месяц? Год?
«Для любви не нужны доказательства», говорил мне Крамер из зеркала заднего вида, «а героям предначертано умирать. Если они выживают – из них получаются самые скучные люди на свете…»
«Жизнь – одинокое дело, малыш», белозубо ухмылялся Свански с экрана выключенного телевизора над стойкой придорожного магазинчика. «От этого не спасает ни Конституция Соединенных Штатов, ни полиция, ни священные узы брака, ни двойной бурбон. Только твое собственное сердце».
