А вечером того же дня пожилой хозяин, в деревянном доме которого я остановилась, принялся вдруг рассказывать, как был ещё молодым, когда к ним в Ниду действительно приезжал «пранцузинский» писатель Сартр. Францию литовец забавно называл Пранцузия, у них в языке нет буквы «эф». Со мной разговаривал кое-как по-русски, и я отвечала ему, как могла, заглядывая и в англо-литовский разговорник. Русский факультатив я старательно посещала в Англии пару лет вместе с Джеймсом Миддлуотером, но язык знала ещё по-студенчески слабо. Старик назвал запомнившееся и ему пальто Сартра по-русски, драповым. Я поняла, что «увидела» Сартра среди песчаных дюн правильно, потому что и хозяин рассказывал о нём в основном то, что я уже восприняла в поющих дюнах. Почему и старику-литовцу и мне подумалось о Сартре в один и тот же день? Наверное, это я так подействовала на память хозяина одним своим присутствием в его доме.
Почему, думая о Сартре, я приехала в Ниду? Зачем, за какими нужными впечатлениями, до меня приезжал в Ниду сам Сартр? Почему так важно было для меня в юности принять решение всегда следовать тому святому закону, который вещует мне моё сердце на будущее? Наверное, всё оказывается взаимосвязанным, и, думаю, что с тех пор и по сей день я всегда следовала этому закону. И только сейчас, на острове Северном, я подумала, что мир переходит в другое, пока не совсем ясное для нас, новое состояние, и сегодня Сартр мне припомнился только для того, чтобы я смогла с ним и его навсегда ушедшим временем попрощаться.
Приехав в Литву, я не могла ещё поздороваться с ней на языке её народа: «Lietuva, sveiki», но, покидая её, искренне и с уважением поблагодарила за доброе гостеприимство и попрощалась уже по-литовски: «Sudie, aciu, Lietuva». Помнится, я с причала тоже бросила в море монетку, как делают все туристы, но больше на Балтику пока не возвращалась.
А сейчас здесь, на этом отдалённом северном острове, где я не одна, а с тобой, Борис, среди этой величественной первобытной природы, я смотрю на тебя и думаю, что всё-таки правильно, что это нашей умной праматери Еве самой первой пришло в голову, что они с Адамом голы. Точно так же и мы с тобой, милый, сейчас тоже обнажены, открыты для любых воздействий мира. Ответь мне, пожалуйста, сразу, Борис, о чём ты сейчас подумал?
Мой вопрос застал его немного врасплох. Я глубоко чувствовала Бориса и поняла, что он и сам удивился только что пришедшим откуда-то из немыслимого далёка визуальному, а затем и звуковому, и обонятельному впечатлениям. Но рассказал о них откровенно:
— Я вижу на южноамериканском рынке в высокогорном крохотном городке корзины с золотым маисовым зерном, укрытые старыми изношенными пончо от пыли, которую на площадь между каменными белёными домиками и такими же стенами межусадебных изгородей приносит с тысячелетней инкской дороги нисходящий с Кордильер ледяной юго-восточный ветер. И вижу крупный красно-бордовый горько-сладкий чилийский перец. И круглые остро пахучие головки лука, высыпавшиеся из мешка, притороченного на спине ламы. Чувствую запах свежести от белья, выстиранного юной матерью, и вижу, что когда она развешивает его, то оглядывается на спящее в плетёной корзине дитя, не проснулся ли младенчик, не почудилось ли ей в шелесте листвы и шуме студёного ветра, что ребёночек подал голос. И я вижу сотни чилиек, идущих за поднятым на руках гробом и провожающих своего, родного, воспевшего их поэта, в последний путь, и вижу, как они горестно вздымают руки и кричат рыдающими голосами:
— Паб-ло!.. Не-ру-да!.. Пабло!.. Неруда! Паб-ло!.. Не-ру-да!..
— Да, это было в Чили, — я согласно качнула головой и похлопала руками в перчатках друг о друга, чтобы согреть. — Действительно, так женщины прощались с любимым поэтом, кто их воспел, я видела тогда в теленовостях CNN. Но это было так давно и далеко отсюда…
— А я воспринял только что. Пока образ прошлого доплыл с далёкого юга досюда, через весь Тихий океан… Мне кажется, что я узнаю сейчас стихи чилийца Пабло Неруды, но не словесно, и я не смог бы произнести их, не зная его языка, а как-то визуально. И они зримы для меня точно так же, как строки Андрея Вознесенского из твоей любимой рок-оперы «Юнона» и «Авось!»:
Когда-то, давным-давно, я видел такие белоснежные контрфорсы в Киево-Печерской Лавре, проходишь по дороге как раз под ними, спускаясь от входа в Лавру в сторону Днепра. Побываю ли, побываем ли мы с тобой там хоть когда-нибудь?
