— Эйко, дорогая, я в этом деле назначен именно куратором! Поэтому не станем тратить времени на пустые извинения. Эйко, без обид, поверь, мне тоже с тобой сложно — в наших странах различный подход к проблемам: в Японии первостепенное значение уделяется философскому и эстетическому аспектам, только потом рассматривается полезность, а мы, практичные американцы, — прагматики. У нас во главе угла моменты чисто утилитарные. Поэтому плюнем на ненужные реверансы. К делу! Продолжаем. Пожалуйста, выведи на монитор портреты тех, кто непосредственно работает с Борисом.
Акико коснулась клавиши внимания и продиктовала задание карманному компьютеру, поднеся его к губам. С Борисом непосредственно контактировали два помощника госпожи Одо по лаборатории, православный священник и буддийский монах, которым Миддлуотер сразу заинтересовался:
— Этот бонза откуда ещё тут взялся?
— Да это… Он мой старый друг, — солгала Акико в интересах дела и привычным жестом пригладила правую бровь. — Я попросила его помочь, и Саи-туу был настолько любезен, что согласился.
На самом деле пожилой монах появился вблизи лечебницы неожиданно. Охранник, заметив монаха в жёлтом одеянии мирно сидящим на газоне перед въездом в зелёный парк, в центре которого располагались лабораторные и больничные корпуса клиники госпожи Одо, опешил было и подумал, не примерещился ли ему этот пришелец. Охранник мог бы поклясться, что по шоссе, на которое он посмотрел за пару минут до появления монаха, не проезжала ни одна автомашина. Не приближался со стороны окраинных кварталов и сам этот монах. По сторонам от новёхонького двухкилометрового шоссе от города к клинике не было пока высажено ни деревца, и в чистом поле укрыться ярко одетому человеку было совершенно невозможно. Поэтому охранник предположил было, что посреди газона якобы «медитирует» виртуальный развязный рекламоноситель, сродни тем, что приятным женским или мужским голосом убеждали срочно завернуть в супермаркет и купить жевательную резинку, рисовые шарики, чизбургеры или напитки, но тут же вспомнил, что законодательно такие рекламные штучки в транспортных средствах, жилых частных территориях и офисах теперь запрещены.
Посомневавшись, охранник доложил о появлении перед лечебницей странного монаха и получил от начальника приказ продолжать наблюдение. В бинокль было заметно, что монах и не глядит сквозь заграждения на охраняемую территорию, сидит смирно в своем ярко-солнечном, но пропылённом одеянии, расправив на коленях широкие складки одеяния, внешне похожие на свободно ниспадающие рукава, раскрылившись, как наседка на гнезде с вылупившимися цыплятами, и вообще не поднимает глаз. Охранник припомнил, пока колебался, опасен ли старик, что подобные позы принимали буддийские монахи перед тем, как облить себя бензином и поджечься в знак протеста против очередной войны или нарушений прав человека, но совершали свои жуткие аутодафе не на пустырях, а в местах многолюдных, публично. Он забеспокоился и настоял, чтобы к неизвестному подошёл кто-нибудь из руководства.
Вышедшему за ограду Фусэ, помощнику госпожи Одо, Саи-туу объяснил, что пришёл к госпоже сам, поскольку ощутил внутри себя, что здесь в нём возникла нужда.
Тогда с монахом встретилась и сама владелица клиники.
— Саи-туу не знает важного, но несчастного господина, которого госпоже предстоит лечить, — проникновенно глядя в глаза владелице лечебницы, еле выговорил монах, именуя себя в третьем лице и с трудом подбирая японские слова. — Если Саи-туу скажет, что его чувствует, поэтому пришёл помогать здесь, госпожа поверит? Бесплатно, без денег, это долг.
Госпожа Одо немного удивилась, но поверила, хоть и не сразу и не словам. Саи-туу настолько мучительно подбирал и так замедленно произносил нужные слова, стараясь, чтобы поняли совершенно определённо, о чём он хочет сказать, что допытываться у него о чём-либо было сущим наказанием. И понимал японский язык с трудом, английского же не знал вовсе.
Охранник показал монаху на его холщовую сумку на плече, и тот безропотно протянул её для проверки: косточковые чётки, истёртый то ли свиток, то ли коврик с еле различимыми письменами, небольшой молитвенный барабанчик, да ещё деревянные чашка для питья и миска для подаяний.
— Чем у тебя занимается этот монах? — поинтересовался американец.
— Ухаживает за больным. Изумительно искусно успокаивает его, это для нас очень важно. По углам комнаты и под кроватью лётчика положил по горсти риса от злых духов. Разбрызгивает с заклинаниями подсолённую воду. Читает молитвы, вращает молитвенный барабан, поет свои сутры…
«Какие-то дико восточные штучки», подумал Миддлуотер и нетерпеливо, от спешки ещё более невнятно продолжал:
