Больше он ничего не сказал и ушел в прадедовский горский дом, похожий на дрянную лачугу. Гуль выбежала из двора и плакала неподалёку в каком-то овраге, потом закаменела, и бесполезно было уговаривать её плюнуть на всё и уехать со мной. Против воли отца Гульчохра никогда не пойдёт.
Со времени кинофильма «Джульбарс» советская власть себя в тех краях успела дискредитировать. И тамошние баи сумели приспособиться к неукоснительным, но тривиальным, совсем не сложным партийным требованиям.
Гуль ни за что не уехала бы со мной без родительского благословения. Она была убеждена в обратном: больше мы никогда не увидимся.
В Душанбе я уехал один по дороге, познакомившей нас.
Без Гуль мне тяжело было в городе, где всё напоминало о ней. Но я запретил себе подходить к ресторану и к её общежитию. А вскоре меня перевели в Россию. Друг написал мне в часть, что отец снова выдал Гуль замуж за солидного человека, вдовца, имеющего уже взрослых детей и несколько внуков. Новый муж запретил ей работать в городе. Гуль снова надела шальвары. Почти не выходит из квартиры, даже в магазин. Только с мусорным ведром, когда во двор по графику приходит уборочная машина.
Но почему она осталась там?! Что, какие слова или средства я не нашёл, чтобы убедить её отказаться от нелепых установлений, бросить всё и уйти со мной? Вижу её со мной, со странной виноватой улыбкой, с которой она смотрела в мир.
По делам службы мне пришлось побывать там в апреле девяносто второго года. Пошёл уже второй месяц, как…
В женский праздник Восьмого марта во дворе своего четырёхэтажного многоквартирного дома, где жила в новой семье современная нам азиатская девушка таджичка Гуль, она облила себя бензином и спичкой подожгла. На том чёрном месте насыпан свежий песок между клумбой и детской площадкой…
Мне рассказали соседи её повторно овдовевшего мужа, как сокрушался, как раскаивался он, что позволял ей много смотреть телевизор — лучше бы она, не разгибаясь, делала самую чёрную работу: «Её убили эти картинки из проклятого ящика, ударила эта зловредная информация о другой жизни у её сверстниц!» Но она и выполняла у него чёрную работу.
В день моего приезда, День космонавтики, Гуль должно было исполниться девятнадцать лет. Не верю, что её толкнули к самосожжению религиозные требования. Это какая-то укоренившаяся в том народе в виде дурацкого, идиотского обычая тяга к самоубийству. Но почему?! Что, какие слова или средства я не нашёл, чтобы убедить её отказаться от нелепых установлений, бросить всё и уйти со мной? Я не могу представить себе Гуль обугленным чёрным камнем и её предсмертный крик. Вижу её живой, со странной виноватой улыбкой, с которой она смотрела в мир. Вижу её живой, хотя дым от ёе короткой сгоревшей жизни давно растаял подобно жемчужине в небе…
Скажи мне теперь, зачем была у нас советская власть, если она не захотела и не смогла дать мне счастье? А какая даст? Вот потому мне чихать на то, что придёт следом за ней, то не будет лучше. И никто мне не помешает. А ты? Ты мне — помешаешь?
Госпожа Одо разобрала не все ругательные слова, которыми заканчивался рассказ, и посчитала их нерусскими. Заметила себе ещё и ещё прослушать запись, тщательно выписать непонятое и передать для исследования специалистам по разным языкам.
Заканчивая рассказ, Борис разволновался, говорил уже с трудом, заметно ослаб.
— Я хочу лечь, — еле ворочая языком, обессилено клонясь со стула и вновь выпрямляясь, деревенеющим языком бормотал он. — Не понимаю… Я никогда не был в Таджикистане. Не был, н-е-е был! Я рассказывал по-русски, но я не понимаю, зачем вы делаете из меня русского… В Средней Азии служил Саша Дымов… Он уже не летает. Он же теперь совсем не-е ле-та-а-ет… Он, теперь я знаю, на всю жизнь остался одиноким. Но Саша никогда не рассказывал, как всё это было у него… Зачем вы заставляете меня это делать?! Я измотан… У меня текут слёзы, я ничего не вижу… Можете вы меня оставить в покое?..
По вызову госпожи Одо к Борису пришёл и остался с ним Саи-туу. Что-то негромко и неразборчиво принялся приговаривать и нараспев бормотать. Потом вдруг разводил руками в широких жёлтых ниспадающих складках, будто собирал отовсюду что-то и после принимался это закачивать в Бориса невидимым насосом. Борис начал успокаиваться.
Но госпожа Одо, против обыкновения, не уходила.
— Откуда вы знаете то, что рассказали мне? — спросила у Густова госпожа Одо. В отличие от Бориса, она всё никак не могла успокоиться.
— Не помню. Знаю, и всё тут. Ваша настойчивость иногда меня утомляет. Почему вы всякий раз хотите дойти до самого конца? Вспомните, сколько из начатого нам не удаётся завершить? Плюньте. Мир загажен незавершёнкой. И для нашего мира это вполне нормально.
Саи-туу предостерегающе поглядел на госпожу, торопливо приблизился и шепнул ей на ухо:
— Много сил у господина отнимают переходы во времени…
«Положительно, — скрепя сердце подумала госпожа Одо, выходя, — сегодня все они словно сговорились меня поучать…» Она остановилась на пороге и обернулась, потому что Густов произнёс что-то вовсе непонятное:
