Нас встретила безветренная и холодная ночь, но в военной форме и куртках было пока терпимо, даже ноги в лаковых туфельках не мёрзли. Но Акико осмотрелась и поёжилась:
— Ни сада, ни треска цикад, ни ручья, ни шороха ящерицы. А над нами…
И мы с Акико с удивлением подняли глаза к небу. Необыкновенно ясное, огромное и торжественное небо простёрлось, кажется, над всей бескрайней Азией. Множества безмолвно сияющих звёзд. Созвездие Кассиопеи сравнительно далеко от зенита, потому что ещё не заполночь, но исключительная прозрачность осенних монгольских небес дает возможность видеть звёзды до горизонта во все стороны. А вот и она, знаменитейшая туманность созвездия Андромеды, видимая даже невооружённым глазом, как расплывающееся овально-горизонтальное светящееся пятнышко. Я рассказал Акико о том, что мы с ней над собой видим.
Ученик и потом друг великого Исаака Ньютона Эдмунд Галлей, чьим именем названа одна из комет (кстати, непредвиденно рассыпавшаяся в начале девяностых годов двадцатого века), появление которой он предсказал, и она, уже после его смерти, не преминула засиять над земным шаром в вычисленное им время, писал о туманных пятнышках на небе, что они «не что иное, как свет, приходящий из неизмеримого пространства, находящегося в странах эфира и наполненного средою разлитою и самосветящеюся». Верующий астроном Дерхем, как, впрочем, и некоторые другие из числа религиозно настроенных учёных, был убеждён, что в месте, где мы видим светящееся пятнышко, «небесная хрустальная твердь» несколько «тоньше обычного», что и позволяет «неизреченному свету» Царствия небесного изливаться к нам, на грешную землю.
Мнения знаменитых средневековых учёных старичков курьёзны и любопытны, поскольку, как ни забавны они сегодня, отображают действительно достигнутый передовой уровень тогдашней науки. Вот и верь науке теперешней, над достижениями которой лет через сто, если не раньше, тоже могут начать смеяться более грамотные потомки. Все процессы ведь ускорились. И не хочется деградации потомков, иначе придётся им не смеяться над предками, а плакать над собой и своим потомством. Но по-настоящему интересно то, что это самосветящееся пятнышко находится даже не в нашей Галактике, а далеко-далеко за её пределами, на не представимом человеком расстоянии шестьсот девяносто килопарсек. То есть чудный свет от туманности, который мы с Акико сейчас видим невооружёнными глазами, она испустила, когда на Земле, возможно, только-только появился ископаемый человек.
— Вот она, вглядись, пожалуйста, милая Акико, — с невыразимой грустью и дрогнувшим голосом проговорил я, — вот она, знаменитейшая туманность Андромеды. Мне иногда кажется, что я — оттуда, с неё, — и это от неё даже здесь, на Земле, в моём сердце теплится вечный неизреченный свет Царствия небесного. Там нет зла и кармы. Зачем-то я оттуда сюда прислан… И здесь, в немыслимой дали, я надолго, наверное, застрял в кармических цепочках.
— Парсек — это, скажи, пожалуйста, Борис, сколько? — обдумывая мои слова и с любопытством разглядывая потрясающе видимое звёздное небо, спросила Акико немного погодя. — Тебе, аэрокосмическому лётчику, положено это знать?
— Положено. Знаю. Теперь, когда ты сняла запреты с моей памяти, снова знаю. Скорость света — триста тысяч километров в секунду. Световой год — расстояние, которое свет проходит за календарный год, около девяти с половиной триллионов километров. Парсек — три целых и двадцать шесть сотых светового года. Килопарсек — это тысяча парсек. Можно в уме подсчитать расстояние до туманности Андромеды. Мы видим её далёкое прошлое, двадцать две с половиной тысячи веков, два с четвертью миллиона лет назад. Что там сейчас, мы, разумеется, не знаем. И близкие потомки не узнают.
— Я не могу себе этого вообразить, хотя, казалось бы, всё надо мной настолько очевидно, вот оно — перед глазами, — призналась Акико, поёжилась от прохлады и склонила голову ко мне на плечо, как она частенько любила это проделывать, когда мы были наедине. Я не ощутил родного запаха её волос, от неё и от меня пахло маникюрными ароматами продезодорированного салона самолёта, а в холодном воздухе вокруг нас не улеглись, не отстоялись ещё лёгкая пыль и чадно-сладковатая керосиновая гарь.
Почувствовалось, что Акико очень не хотела, чтобы в её голосе прозвучала грусть от расставания с домом.
— Вот потому-то, когда я учился, и мне встречались высказывания, что человек — это венец творения, не хотелось даже улыбнуться в ответ на подобную наивность. Вирусы, наверное, тоже считают себя венцом творения.
— И вся Вселенная мыслит, — проговорила Акико. — Не только мы, люди. Застрял здесь, на Земле… А откуда ты знаешь, что в этой далёкой галактике, Андромеде, нет зла? Другое мироздание, иное миропонимание, где все счастливы… Рай — это там, настолько от нас далеко?
