— Кажется, возразить трудно, потому что в большинстве своём люди так и поступают. Никому не верят или почти не верят, доверяют лишь себе. Хотя в этом, правду сказать, не всегда и признаются, — убеждённо продолжал Кокорин. — Скорее, наоборот. Будут уверять, что религия, на которой полмира держится, конечно, важнее человека, имея, однако, в виду чаще всего неважность не себя лично, а других, и сопоставляя в уме какого-то абстрактного единичного человека с населением полумира. Религия при этом, как видите, из логической цепочки выпадает, остаётся далеко в стороне. И, как пить дать, ещё и заспорят: «Нет, я не буддист. Нет, я не буддистка». Равным образом христиане, уверенные, что Бог не посылает человеку испытания не по силам, не предполагают, что в данном случае разделяют убеждение Пророка Мухаммеда, изложенное в Коране: «Бог, Аллах никогда не возлагает на человека такую ношу, которую тот не мог бы снести», а современные основателю ислама христианские проповедники, да и поздние тоже, напротив, призывали усмирять плоть, и чем сильнее и строже, тем для спасения души надёжнее и лучше. Обычное невежество. Попробуй-ка, доведи таким завзятым христианам, что они разделяют взгляды мусульманские, а не отцов своей церкви… Если скажут, что нам без разницы, наверное, будут и правы. Их невозможно сбить с пути, им всё равно, куда идти. Но тогда, по формальной логике, они не христиане. А если и это им без разницы, то они пофигисты, которым, как говорят в России, всё, простите, по фигу, а опять-таки не христиане. Лишь иудаисты знают только свою правду, а в чужую не верят, ибо её для них нет. Синтез религий не получается, тщетно надеяться на него. Но, всё равно, оставим до следующей встречи. Госпожа… Мисс Челия, простите, я заговорился, увлёкся. Будем, кстати, блюсти вашу тайну. Следовательно: «Богу — Богово, кесарю — кесарево». Что ж… Тогда и настала пора приняться за дело нам, и можно снять табу с касания до священных коров. Если Уилсон сказал о людях, и не только западных: «Все мы гиганты, воспитанные пигмеями, которые научились жить, мысленно сгорбившись», так не пора ли начать выпрямляться?
— Наверное, вы снова правы. Но… Вам в работе, в общении, наверное, пришлось много раз отстаивать свою правоту. Ваша основательность в суждениях, ваша подготовленность очень чувствуются, — говоря это, Акико как будто неприметно призналась в том, что не готова во всём, что обсуждалось, пойти настолько далеко, чтобы полностью оправдались ожидания Кокорина. Но она всё же сказала:
— Продолжить согласна. — И остановилась, не уточняя, что именно.
— Хорошо. — Андрею показалось, что Акико подавила желание зевнуть, он покосился на электронные часы на стене и несколько смутился, чиркнул себя пальцем по лбу от переносицы к виску.
Акико повернулась к Софии-Шарлотте и слегка к ней склонилась:
— Вы не заскучали? Вам, наверное, не впервые приходится это выслушивать, и, наверное, всё, сказанное вашим мужем, настолько хорошо уже стало вам известно?
— Мы с Андре вместе вырабатываем и позицию, и подходы к теме, — в низком голосе Софии-Шарлотты послышались извиняющиеся нотки. — Поэтому надеемся на всестороннее и доброжелательное понимание. Мы действительно очень рады. Встретиться здесь, у нас в Гоби, с госпожой Акико Одо, величиной поистине мирового масштаба, — всё равно как приехать в святой город Иерусалим и вдруг узнать, что сможешь своими глазами увидеть современное нам чудо — изумительную поэтессу Рину Левинзон, о которой вы упомянули… И, главное, услышать её стихи из её собственных уст. Так же, как сейчас мы слушаем вас. Нам после такой встречи, как и тогда, спать, конечно, не захочется!
— В отношении меня, мадам Софи, вы, разумеется, преувеличиваете, слушала, с возрастающим интересом, больше я, — любезно ответствовала Акико, не скрывая, однако, что ей сделали приятное. Но стократ приятнее оказалась неожиданная возможность что-то дополнительно узнать о поэтессе, которая стала необычайно интересна по стихам из тонкой книги на полке Рахили. — А как получилось у вас встретиться с этой выдающейся поэтессой?
