9. Мне представляется, что летать на «Шёки», возможно, одновременно и на «Хаябусе», высокоманёвренном истребителе, который нравился ему больше, Набунагэ снова стал, вероятно, во второй половине 1944 года или в 1945 году на севере Японии. Можно предположить также, что его авиационная воинская часть была дислоцирована на Хоккайдо или на Южных Курилах, например, на острове Итуруп. Может быть, что ему уже при новом назначении присвоили звание майора. Какое-то время он, предполагаю, был командиром авиационного полка, а затем стал, вероятно, начальником штаба этого или другого авиаполка или соединения. В сведениях о конкретной службе из этого периода войны у меня уверенности нет, поскольку мне не встретились особенные, эмоционально ярко окрашенные, жизненные впечатления лётчика. Его глазами я лишь ясно увидел его подчинённых, сослуживцев, юных японских пилотов, многие из которых погибли, что особенно горько.
10. Если мне правильно удалось определить дату последнего, тяжелейшего воздушного боя в районе, по-видимому, какого-то пролива между Тихим океаном и Охотским морем вблизи Курил, то японский лётчик-истребитель армейской авиации майор Набунагэ погиб около 10 часов утра в самом начале августа 1945 года, возможно, 1-го числа, то есть недели за две до официального прекращения военных действий. Он получил несколько тяжёлых ранений в жестоком и неравном бою с истребителями ВВС США. В этом бою были сбиты все молодые лётчики, вместе с которыми он поднялся в небо в то утро. Его самолёт получил серьёзные повреждения и управлялся с трудом, истребитель остался без боеприпасов и почти без горючего. Истекая кровью, майор Набунагэ из последних сил удерживал машину в воздухе, понимая, что спастись уже не сможет. Он завершил жизнь точным таранным ударом в надстройку грузового судна, шедшего без поднятого флага государственной принадлежности, как я предполагаю, из США в какой-то из советских дальневосточных портов. Майор был уверен, что наносит вред вражескому судну.
Виденное лётчиком в последние секунды жизни оказалось записано в моём подсознании. Поэтому я считаю его последние зрительные впечатления своеобразным, но абсолютно точным документом. В частности, по увиденному лётчиком мне удается, сверяясь со справочниками, которые приходится для анализа увиденного разыскивать и приобретать, определить, например, марку самолёта или тип судна.
11. Неожиданно для себя (замечу, что вообще вся «видеоинформация» оказывается неожиданной для меня, поскольку относится ко времени, в которое я лично ещё не родился и в моей собственной жизни видеть не мог, или же, как в описываемом сейчас случае, событие происходит на значительном удалении от меня) я попрощался с вдовой моего японского летчика — Ёко, — когда около 1 мая 2002 года увидел её астральным зрением за 8 тысяч километров от Урала. Вначале мне показалось, что она лежит и спит, и я искренне пожалел, что она не видит меня. Потом я обратил внимание, что Ёко была во всём белом. Не сразу я вспомнил, что белый цвет в Японии траурный, и только тогда понял, что она ушла из жизни, и её тело подготовили для погребения, возможно, кремации. На секунды я увидел её молодой, сберёгшейся в моём подсознании. Молодое лицо Ёко проступило по дорогим мне чертам и вновь сменилось обликом женщины, состарившейся без погибшего на войне мужа. Её роскошные, некогда чёрные волосы выбелила седина. Только брови Ёко остались чёрными. В наступившем посмертии ей, вероятно, открылось нечто обо мне, как восприемнике души её погибшего мужа, благодаря чему я осознал её уход, а с помощью её сознания, приведшего моё зрение к её телу, в последний раз увидел Ёко и смог с ней проститься.
12. Благодаря воспринятой визуальной информации, я смог бы узнать лица японского лётчика, его жены Ёко и его отца по фотографиям соответствующего периода, если они где-либо сохранились.
