Вы согласитесь, глубокоуважаемый господин Премьер-Министр, что в сложившейся ситуации очень многое: и подобные мои впечатления, и ощущение, можно сказать, глубокой и живой, получающей ощутимое развитие связи моей души с Японией, и мои размышления над смыслом увиденного и затем прочувствуемого, и навеянное всем этим моё художественное произведение — для стандартного, пусть образованного, человека, могут показаться достаточно неожиданными, необычными. Противоречащими бытующим в европейском обществе представлениям о жизни и смерти. Ведь не все верят или знают, что в нашем мире для каждой души реально происходят чередования уходов и новых рождений. С особенным недоверием мои результаты могут быть восприняты на Западе, где даже учёные серьёзно опасаются обращаться к этой далёкой от традиционности, хотя уже и не новой тематике, чтобы не потерять свои должности и работу, не говоря уж о простых, малообразованных верующих. Простые люди не решатся отступить от традиции, чтобы не получить конфессионного порицания. Мои представления, основывающиеся на продолжительных и настойчивых исследованиях и разысканиях, противоречат почти всему, о чём стандартный западный человек читал и знает. Тем удивительнее показалось мне равнодушие к моей личности и моим результатам высокообразованных японцев из Хоккайдского университета, в том числе людей буддийской культуры, которые, безусловно, знакомы с явлением многократных воплощений, или перерождений, душ. Не хотелось бы думать, что они опасаются осуждения со стороны своего руководства или возможного преследования за контакты с человеком из России. Получается, что русскую литературу изучать можно, а контактировать с современным им русским пишущим человеком возбраняется. Тогда, тем более, этим специалистам по современной русской литературе необходима высокая официальная санкция, позволяющая сотрудничество со мной. Но, может, я ошибаюсь?
А для меня эти впечатления, поначалу глубоко сокровенные, накапливаясь и требуя документального подтверждения или опровержения, стали чем-то вроде растущей внутренней проблемы, разрешить которую хотелось бы ещё в этой жизни, а не откладывать до посмертия, то есть состояния, из которого я вряд ли что смогу сделать для людей, живущих в этом мире.
Вы понимаете, конечно, глубокоуважаемый господин Премьер-Министр, что, в силу изложенного, для меня крайне проблематичны архивные поиски в далёкой Японии, скорее, неосуществимы. Если мне не ответили литературоведы, владеющие русским языком, то вряд ли кто из работников неизвестных мне японских архивов поймёт моё к ним обращение без предварительного прочтения моей книги, естественно, на их японском языке. Для такого желательного результата моя книга должна быть переведена и издана, что мне не по силам. Кто тогда в далёкой стране поймёт и проникнется моей заботой о том, чтобы люди, которым в Японии обо мне ничего неизвестно, узнали о воинском подвиге их родственника, лётчика Набунагэ? Кто из неосведомлённых о новых психотехнологиях поверит, что я узнал об этих незнакомых людях не по чьим-то рассказам, а от моего собственного подсознания, которое знает всё, как знает обо всём подсознание и каждого человека. Кроме того, значительное число архивов утратилось ещё во время массированных бомбардировок, характерных для той Тихоокеанской войны. Может оказаться, что рассчитывать на старые архивы, сгоревшие в Японии, и не стоило.
Вряд ли оправданно обратиться мне и к дочери этого лётчика, Анико, выросшей без отца. Я ведь не знаю, как она к нему относится. Не обязательно она расположена к отцу так же сердечно, как её мать, Ёко. Но, даже будучи воспитанной ещё в старой традиции уважения к предкам, вряд ли всё же Анико воспримет меня в качестве своего «родственника», как бы хорошо к ней ни относился я, предполагая о ней, что ей сейчас, в 2018 году, около семидесяти четырёх лет, и что живёт, дай Бог, она в Японии, возможно, и в Большом Токио. Ни в малейшей степени я не хотел бы её чем-либо обязывать или огорчать, если бы даже знал её точный адрес. Решать, знакомиться ли со мной, предстояло бы, безусловно, ей, если интересно. Речь ведь идет о новом типе родственных отношений, не через кровь, а через воплощённую во мне душу её отца, и к восприятию подобной новизны в том, что касается родства через души, общественное сознание сегодня, к сожалению, в массе пока не готово.
Но, может быть, если бы моя книга, как произведение современной русской художественной литературы, была переведена на японский язык и издана в Вашей стране, то она вызвала бы отклик не только у Анико, но и у тех, уже малочисленных ветеранов, кто ещё живы и помнят летчика-истребителя армейской авиации Императорских Военно-Воздушных Сил Японии по фамилии Набунагэ, однако до сих пор не знают, как он сражался в последнем бою и как погиб. Таким образом, моя последняя надежда опирается на живую пока память и неравнодушие ещё живых ветеранов той войны. С их помощью и моим участием что-то новое о том времени открылось бы и широкому кругу японских читателей.
