В 1917 году, после революции, запретили частную торговлю, обложили налогом, заставили сдавать хлеб. Загружали по 40–50 подвод в день (по двадцати пяти пудов зерна в мешках на лошадь, пуд это сорок фунтов, или шестнадцать килограммов). Арендованные земли разделили и распределили крестьянам. Когда в 1918 году пришли чехи, отцу предлагали снова взять земли обратно, но он арендовать её отказался, посчитав, что хватит и своей земли, которая положена на каждого едока.
В селе случился пожар. Это несчастье позже сыграло положительную роль в моей судьбе.
В 1928 году наше село Пименовка разделили на «пятидесятки», то есть в каждой «пятидесятке» по 50 дворов. В одной из них старостой назначили меня. Я должен был обеспечить сдачу государству муки, зерна. Но заданного количества собрать не смог. За это меня судили. Присудили две недели тюрьмы и 5 лет ссылки в Вологодскую или Северо-Двинскую губернию. Я выбрал Вологодскую. К этому времени наш дом был уже конфискован.
В этом и следующем годах, если люди «пятидесятки» не сдавали назначенный хлеб, то старшего день и ночь держали в сельсовете, несмотря на сенокос. В период «июньской заготовки» выступившего на собрании свата Иванова Дмитрия Ильича с честным объяснением, почему хлеба нет, арестовали и расстреляли за вредительство. Доводы, что зерно, которое оставалось после прошлогодней заготовки на зиму на семена, весной всё посеяно, а нового урожая ещё нет, власти не признавали.
На обвинённых в саботаже заготовок накладывали «бойкот»: детей не принимали в школу, заколачивали колодец с водой, всем членам семьи ничего не продавали в магазине. Самого хозяина виновной в не сдаче зерна семьи могли водить по улицам села в жару одетого в шубу, зимнюю шапку, варежки или шубенки и валенки, сверху покрывали ещё тулупом или меховой дохой. Так позорили Чечулина Дмитрия, Чечулина Александра.
Приехав в Вологду, я поселился у родственников заведующего местной сапожной мастерской Гаммлера. Хозяина звали Исай Яковлевич. Газеты опубликовали статью «Головокружение от успехов», говорили, что написал её Сталин. Она и натолкнула меня на мысль, что появилась надежда освободиться, поскольку наказание было несправедливым.
Я обратился к лучшему адвокату Вологды Спасо-Кукоцкому. Однако он объяснил мне, что не может поехать в Москву из-за одного моего дела, потому что поездка связана с очень большими расходами. Можно просто поручить ему написать заявление о пересмотре моего дела, и это будет стоить 200 рублей. Тогда я сам написал заявление и поехал с ним в Москву к прокурору Республики.
У Ярославского вокзала располагалось трамвайное кольцо. Я спросил у постового милиционера, как мне проехать в прокуратуру. Он объяснил, что нужно сесть в трамвай 22-го маршрута и доехать до остановки Тверской бульвар. Прокуратура размещалась в пятиэтажном здании. Очень много в ней находилось посетителей, которые приходили сюда по 10–12 дней. Прокурором Республики был тогда Крыленко Николай Васильевич (его потом расстреляли в 1936 году). Его заместителем работал Гришин.
Я одет был хорошо и решил держаться посмелей. Сказал секретарю, что должен быть у прокурора, и меня направили к его заместителю. Гришин выслушал меня и пошёл с моим заявлением к прокурору. Пригласили зайти меня. Я предъявил имевшиеся у меня справки. Одна из них подтверждала, что после пожара в деревне Крутали моя семья помогала погорельцам хлебом, другими продуктами, одеждой. В отношении конфискованного у нас дома тоже просил рассмотреть и решить вопрос.
Мне сказали, что я могу считать себя свободным, и выдали справку о моём освобождении от наказания. В отношении дома написали письмо Курганскому окружному прокурору Титову, чтобы пересмотрели дело. Наш дом конфискации не подлежал. Он, хотя и был кирпичный, у нашей большой семьи был единственный.
В Вологду я возвращался обрадованный освобождением. Оформил документы, мои продукты (муку и сало) оставил хозяевам, у которых квартировал. Поехал к себе домой. Мой брат Захар жил тогда на железнодорожной станции Зырянка, в 12 километрах от родной Пименовки. Я пришёл к брату в 6 часов утра. Он немедленно стал запрягать лошадь, чтобы увезти меня в Пименовку.
Когда мы с братом приехали, увидели такую картину: нашу мать вызывали в сельсовет, чтобы она уплатила, как за съёмную квартиру, за проживание в конфискованном у нас доме по 25 рублей в месяц. А она им сказала, что больше трёх рублей заплатить не может, это всё, что у неё сейчас есть. И потом больше трёх рублей в месяц платить не сможет, поскольку нет заработка. Мать очень обрадовалась моему счастливому возвращению.
Я в сельсовет не иду. Но мы узнали, что из Кургана местным властям пришло решение: «Конфискованный дом вернуть владельцам на основании резолюции прокурора Республики». Дом снова стал нашим. Как-то увидел на улице председателя сельсовета. Он спрашивает, почему я не захожу к ним в исполком. Я ответил, что не нахожу нужным. А конфискованные мельницу, двух лошадей и триер нам так и не вернули.
