Ещё до поездки в Москву из Вологды я разговаривал с сосланным в Вологду москвичом. Он раньше имел в Москве торговлю, за которую его сослали, как нэпмана, и теперь к нему приехала и жена. Он говорил мне, что если буду обращаться в правительство, то лучше обращаться к председателю Совнаркома Алексею Ивановичу Рыкову, а не к Калинину. Но я решил обратиться всё-таки к «всесоюзному старосте» Калинину, написал, что освобождён от наказания по решению прокурора Республики, просил вернуть нам конфискованное, чтобы и дальше давать стране хлеб и другую сельхозпродукцию. Получил от Калинина отказ. Председателя Совнаркома Рыкова за правый уклон с критикой массового раскулачивания тоже расстреляли, вроде, году в 1938-м.
К сожалению, и наши мучения на этом не кончились.
В 1930 году нас из нашего дома выселили совсем. На мой вопрос: «За что?», ответили, что по полученной разнарядке должны выселить из Пименовки 20 семей. И, хотя вы не сделали никому и власти ничего плохого, но ведь вашего соседа бедняка Ваньку не будешь выселять. Записали про меня основание для выселения: «Бывший торговец и крупный хлебопашец», хотя в отобранном магазине я не торговал, а учился в кузнице кузнечному делу и слесарничать, как рабочий. В какой-то графе про это тоже записали, но не помогло.
Допрашивали нашу соседку, мололи ли мы ей на мельнице зерно, сколько брали плату за помол. Она им ответила, что иногда мололи, но всякий раз считали это, как помощь по соседству, с неё ничего не брали. А когда она у нас, бывало, и работала, то рассчитывались с ней добросовестно и кормили очень хорошо.
Выселили нашу семью из дома 4 марта 1930 года. Я как раз вернулся из Кургана, ничего там от властей не добился. Подошёл к дому, смотрю, в нашем дворе полный беспорядок. Понял, что отец в доме больше не живёт, его с семьёй выселили. Оказалось, что временно они перешли в дом к моему младшему брату. Иду туда. Отец стоит на крылечке и говорит мне: «Строил дом, думал, что и детям его хватит, и внукам. Нельзя стало жить». Нас отвезли сначала за 20 километров, оставили у чужих людей ночевать. А отца срочно увезли в город в суд за неуплаченную страховку 16 рублей. Там, на вопрос, будет ли он платить, отец ответил, что дома у него уже нет, как и хозяйства, и конфискованных с домом денег, а осталась с ним только старуха-жена. Властям с домом и всем хозяйством достались складированные двадцать тысяч штук кирпича, вот кирпич за долги и засчитайте. Вернувшись из Кургана, отец увидел, что всех уже увезли из Пименовки. Попросил запрячь лошадь, чтобы догнать. И догнал.
На поезд нас грузили на станции Варгаши. Пименовка была от Кургана в сторону Челябинска, на запад. Нас увезли на восток, за Курган, километров за восемьдесят, чтобы не сбежали со станции домой. Всё имущество на шестерых человек вошло у нас в шестиведёрную бочку-кадь. Для питания с собой разрешили взять сухари.
Самым маленьким нашим детям было 6 лет и 3 года. Оба заболели в дороге корью. Особенно тяжело болел меньший, Саша. Он четыре дня не мог открыть глаза, открыл, когда нас повезли в поезде. Всех везли в товарном вагоне, из вагона не выпускали, как арестованных. В Челябинске, Свердловске, Нижнем Тагиле я через конвойных вызывал к больным детям врача. С Лобвы младшего увезли в Новую Лялю, в больницу.
На станции Лобва к прибытию нашего эшелона с раскулаченными семьями уже организовали множество конных подвод. На этих подводах нас и повезли за сотню километров в село Павда на берегу реки с таким же названием. По дороге некоторые семьи, у кого с собой были взяты пилы и топоры, оставляли прямо в лесу, чтобы строили себе жильё. В Павде я видел, как мастер лесоучастка снимал и на себе вытаскивал на берег со сплавленных с верховий реки плотов людей, обессиленных от голода и цинги. Там, в тайге, на лесоповале, люди ели мох и работали. Нас поселили квартировать у местных жителей. Им не разрешили общаться с кулачьём. Но вскоре они поняли, что выселены к ним люди трудолюбивые.
Нам объявили, что с 1 июня 1930 года работать два месяца будем без оплаты, мы должны строить себе жильё. Труженикам было не привыкать обустраиваться. Срубили избы, сараи, постепенно стали обзаводиться скотиной, покупали молодняк у местных жителей: кто цыплят, кто козу, а кто, поднатужившись, поросёнка либо телёнка. А в 1932 году наступил голод.
У брата Иллариона было четверо детей. В его семье тоже стали добавлять в пищу мох. Нам пришлось помогать ему, поддерживать. Давали в его семью муку, молоко, потом отдали ему корову. Интересно, как и мы обзавелись скотиной. Я, как хороший кузнец, был направлен на работу не в лес, а в кузницу. Стал хорошо там зарабатывать. Некоторые рассчитывались намытым в тайных местах золотым песком. Я сдавал его в Кытлыме, привозил оттуда продукты, и наша семья мох не ела. Работал, не покладая рук, к 1 мая уже купили корову, которую и отдали Иллариону, а в июне — вторую, для себя. Вторую корову купили за 350 рублей вместе с телёнком, хозяин поверил, что постепенно рассчитаемся, как заработаем. Отдал в долг, без денег.
