Закончив и подняв решительный взгляд на Турасью, я почувствовала облегчение и даже некоторую гордость. «Читать» пришлось медленно, на ходу придумывая текст, какой мог бы написать сам Вургок, если бы действительно сшил платье, от которого избавлялся с величайшим стыдом. И, кажется, мне удалось соответствовать. Поначалу хмурившаяся, к середине Турасья заулыбалась, а к концу и вовсе хихикнула и зарделась.
— Ты чего это? — намеренно небрежно спросила я, сминая и пряча в кулаке от греха подальше записку с настоящим текстом.
— Вишь ты, чудак, а внимательный какой. И поздравил, и слов хороших не пожалел. Смотри уж там, госпожа ведьма, не рушь, чего просил. А платьице-то не плохое даже, хотя мастеру оно, конечно, видней. Но тут всё честь по чести — негоже, чтобы гости будущую супружницу в её праздник за её же счёт перещеголять пытались!
Успокоившаяся Турасья расползлась в счастливой улыбке от уха до уха, а я почувствовала стыдливую злость. Стыд от того, что к концу праздника все приглашённые наверняка будут знать, на какие деньги одета травница из невестиного села, а злость — потому что это бессовестная ложь, в которой нельзя признаться, иначе хай поднимется такой, что в столице услышат. И так плохо, и этак нехорошо, и никуда не деться. Я сделала глубокий вдох и твёрдо решила стойко переносить всё, что готовит мне предстоящий вечер.
— Душа человек! — Заявила Турасья, размазав по щекам выступившие слёзы умиления вместе с румянами. — Надо будет как-нибудь потом зайти, поблагодарить его за эту мыслишку с платьем.
— Не надо. Он же попросил никому не говорить, что платье от него. Я уже и так тебе проболталась, а если ещё и ты не удержишься и кому-нибудь расскажешь, слух тут же по всему городу разлетится. Представляешь, что будет? Нет уж, послушай доброго совета: никому не говори, и ему не напоминай. Человек пытается забыть, не надо ему мешать.
Я дождалась нерешительного кивка, подхватила невесту под руку и повела к выходу. Во дворе уже вовсю раздавались нетерпеливые крики. Традиция не позволяла повторно переступать порог дома, из которого ещё не вышла невеста, а оттягивание момента венчания грозило запаздыванием торжественной попойки, ради которой, в общем-то, все и собрались.
Спохватившись у самой двери, я принялась выдёргивать из подола торчащие во все стороны палки. Турасья, резко занервничавшая перед встречей с женихом, вяло попыталась воспротивиться, но я резко шикнула на неё и закончила благое дело, объяснив, что в противном случае новоиспечённой барыне придётся долго извиняться, а то и покупать новые наряды всем тем гостям, которые по пьяни напорются на это торчащее безобразие. В конце концов, она согласилась и даже спокойно стояла, пока я пыталась оторвать нашитую по краю подола козлиную бороду. Борода сидела крепко, и все мои усилия пропали впустую. Пришлось просто одёрнуть пышную юбку, расправить покосившуюся фату и кое-как пригладить собственную стоящую дыбом шевелюру. И ведь причёсывала же, а поди кому докажи…
— Ну, вперёд, стройняшка! — ободряюще хлопнула я позеленевшую невесту по плечу.
— Ой чегой-то дурно мне, ком в груди сделался, — просипела Турасья, судорожно хватая себя за бока, перетянутые корсетом.
— Это не дурно, это свадебное счастье изнутри поднимается и последние девичьи страхи собой выталкивает. — Веско заявила я и, не дав страдалице возможности мандражировать дальше, распахнула входную дверь навстречу счастливому жениху, пёстро разряженной толпе гостей и лошадиной упряжке, празднично украшенной разноцветным безобразием от мастера Вургока.
