«– Каким же образом, – спросил я батюшку отца Серафима, – узнать мне, что я нахожусь в благодати Духа Святого? – рассказывает Мотовилов.
– Это, ваше Боголюбие, очень просто, – отвечал он мне, – поэтому-то и Господь говорит: „вся проста суть обретающим разум“… находясь в этом разуме, и апостолы всегда видели, пребывает ли Дух Божий на них или нет, и, проникнувшись им и видя сопребывание с ними Духа Божия, утвердительно говорили, что дело их свято и вполне угодно Богу. Этим и объясняется, почему они в посланиях своих писали: „изволися Духу Святому и нам“, и только на этих основаниях и предлагали свои послания, как истину непреложную, на пользу всем верным, – так святые апостолы ощутительно сознавали в себе присутствие Духа Божия…
– Надобно, – сказал я, – чтобы я понял это хорошенько!.. Тогда о. Серафим взял меня весьма крепко за плечи и сказал мне:
– Мы оба теперь, батюшка, в Духе Божием с тобою».
И Мотовилов увидал на нём то сияние несотворённого света, которое в Шиноне Карл VII видел на Жанне, а сам ощутил «такую тишину и мир в душе, что никакими словами не выразить», и «необыкновенную радость во всём своём сердце» – ту сияющую радость, которую в Лошском замке Бастард Орлеанский видел на лице Жанны.
«– Вы сами теперь в полноте Духа Божия, иначе вам нельзя было бы меня таким видеть, – продолжал преп. Серафим. – Вера наша состоит „не в убедительных человеческия мудрости словесех, но в явлениях духа и силы“. Вот в этом-то состоянии мы теперь с вами и находимся… Ну, уж теперь нечего более, кажется, спрашивать, ваше Боголюбие, каким образом бывают люди в благодати Духа Святого!»
– Этот Голос – от Бога, – продолжала Жанна. – И мне кажется, что я говорю вам не всё, что знаю; и я больше боюсь провиниться перед ними, сказав что-нибудь, что не понравится Голосам, чем боюсь отвечать вам… А насчёт вашего вопроса – я прошу вас дать мне отсрочку.
Думая, что они поймали её, они спросили, запрещает ли Бог говорить правду.
– Мои Голоса велели мне сказать некоторые вещи королю, а не вам. Ещё сегодня ночью Голос сказал мне много вещей для блага короля. Мне хотелось бы, чтобы король узнал это сейчас же, хоть бы мне пришлось зато, как говорится, не пить вина до самой Пасхи: у него стало бы намного веселее на душе…
Опять они попытались поймать её «словесами человеческой мудрости»: разве она не может упросить Голоса, чтобы они это открыли её королю?
– Не знаю, сделали бы они это, – это в воле Господней, как Ему угодно… Он, конечно, может открыть это моему королю – как бы я была этому рада!..
Но почему её король не слышит больше откровений так, как он их слышал, когда она была с ним? Вопрос коснулся того, что, может быть, больше всего наболело у неё на душе: как мог её король перестать слушать «советы», которые Бог «вкладывал ей в сердце»?
– Я не знаю, – ответила она, – может быть, так угодно Господу… Без помощи Божией я не могла бы сделать ничего.
Обещали ли ей Голоса, что она убежит из тюрьмы?
– Я и это должна вам говорить?
Видит ли она что-нибудь, кроме света?
– Всего я вам не скажу; на это мне нет разрешения, и моя присяга к этому не относится; и я не обязана вам отвечать.
Она попросила дать ей в письменной форме вопросы, на которые она не ответила. И добавила:
– Есть у маленьких детей такая пословица: за высказыванье правды иной раз и вешают…
Тем временем Бопер сообразил, что эта девушка, уверенная в том, что она послана Богом, наверное, заслуживает осуждения за гордыню: нужно только соответствующей постановкой вопросов заставить её высказаться на эту тему Он спросил в лоб:
«Находитесь ли вы в благодати Божией?»
Давно потерявшие священный трепет перед божественным, они поставили перед ней дилемму, в которой она не могла не запутаться: скажет да – гордыня; а скажет, что не знает, – так как же тогда она может утверждать с полной уверенностью, что её Голоса – от Бога? И согласно показаниям 1455 г., в зале суда произошло движение: один из асессоров, Жан Лефевр, осмелился заметить, что нельзя задавать неграмотной девушке такие вопросы, на которые способен ответить не всякий богослов. Но Кошон, не слушая его, сам повторил вопрос Бопера:
– Жанна, находитесь ли вы в благодати Божией?
– Если я не в ней – Бог да приведёт меня в неё! Если я в ней – Бог да сохранит меня в ней!
Получив вместо дилеммы нечто совсем иное, многие из этих учёных богословов начинали находить, что «своими ответами она творила чудеса» (но они подождали окончания Столетней войны, чтобы сказать это громко).
– Я была бы самым несчастным существом на свете, – продолжала она, – если бы знала, что не имею благодати Божией… Я думаю, мои Голоса не приходили бы больше ко мне, если бы я была в грехе.
Бопер атаковал с другой стороны: голоса, пославшие её на помощь королю Франции, – не учили ли они её ненавидеть его политических врагов?
– В Домреми я знала только одного бургиньона…
