– Может случиться, что о многих вещах, о которых вы меня можете спросить, я не скажу вам правду, особенно о том, что касается откровений. Потому что вы можете заставить меня сказать такую вещь, которой я поклялась не говорить. Так я стала бы клятвопреступницей, чего вы не должны бы желать.
И добавила:
– Я говорю вам: подумайте о том, что вы объявляете себя моим судьёй, потому что вы принимаете на себя большую тяжесть и слишком много налагаете на меня! Я думаю, достаточно того, что я два раза присягнула перед судом.
Кроме того, на вопрос, хочет ли она присягнуть, просто и безусловно ответила:
– Вы можете обойтись без этого, я довольно присягала два раза.
И добавила, что всё духовенство Руана и Парижа не может её осудить, если не имеет на это права.
Сказала также, что о своём приходе во Францию охотно скажет правду, но не обо всём; и что и через восемь дней всего не скажет.
Мы, епископ, сказали ей, чтобы она спросила совета у асессоров о том, должна ли она присягнуть или нет. На это она ответила, что охотно скажет правду о своём приходе, но не более; и чтоб ей об этом больше не говорили.
Мы сказали ей тогда, что она станет подозрительной, если не захочет присягнуть, что скажет правду. Ответила, как ранее. Опять мы предложили ей присягнуть точно и безусловно.
– Охотно скажу то, что знаю, но не всё.»
Ей хотелось жить, и она, в общем, надеялась, что каким-то чудом вырвется из их рук, – это стало особенно ясно в последующие дни. Но моментами она уже теперь понимала всё с совершенной ясностью. Она вдруг сказала им:
– Мне здесь нечего делать. Я пришла от Бога. Отошлите меня к Богу, от Которого я пришла.
Они делали для этого действительно всё возможное: «Обязуемая и убеждаемая присягнуть, под страхом быть признанной виновной в выдвинутых против неё обвинениях, ответила: оставьте это!
Наконец мы потребовали от неё присяги и ещё раз убеждали её говорить правду о том, что относится к процессу, говоря ей, что отказываясь таким образом, она подвергает себя большой опасности. Тогда она сказала:
– Я готова присягнуть, что буду говорить то, что знаю и что относится к процессу, но не всё, что знаю».
Эта формула давала ей возможность в дальнейшем отводить, как не относящиеся к делу, те вопросы, на которые она не имела права или не была в состоянии ответить.
«Так она и присягнула».
Кошон опять передал председательствование Боперу. На его вопрос она ответила, что не ела со вчерашнего полудня.
Они хотели знать, продолжает ли она и теперь ещё слышать советы нездешнего мира. Она вполне удовлетворила их интерес:
– Я слышала Голос и вчера, и сегодня. Три раза я слышала его вчера: первый раз утром, второй – в час вечерни, и третий раз – когда звонили к Ave Maria… Я слышу его много чаще, чем об этом говорю.
Они хотели подробностей:
– Я спала, и Голос меня разбудил… Нет, он разбудил меня, не прикасаясь ко мне… Я поблагодарила его, но я сидела в постели (скованная, как всегда, и поэтому она не могла встать на колени – С. О.), я сложила руки.
Сказал ли ей Голос что-нибудь, прежде чем она помолилась?
– Голос мне что-то говорил, но я не всё поняла. А когда я пробудилась, Голос мне сказал, чтоб я смело отвечала.
Случалось ли, что Голос менял свои указания?
– Ни разу я не нашла у него хоть бы два противоречивых слова. Сегодня ночью я слышала, как он мне сказал, чтобы я отвечала смело.
И обращаясь к Кошону, сказала:
– Вы говорите, что вы – мой судья; будьте осторожны, потому что я действительно послана Богом и вы подвергаете себя большой опасности.
Запретил ли ей Голос отвечать на некоторые вопросы?
– На это я вам не отвечу. И я получила некоторые откровения, касающиеся моего короля, о которых я вам не скажу.
Они настаивали.
– Я не знаю, что я должна вам сказать… Дайте мне две недели сроку, и я вам отвечу на это… А если Голос мне запретил, – что вы тогда скажете?.. Будьте уверены, что не люди запретили мне.
Прошлой ночью дал ли ей Голос совет о том, что она должна отвечать?
– Если Голос мне это открыл, я этого не поняла как следует… Я не знаю, должна ли я отвечать или нет, пока мне это не будет открыто. Я верю твёрдо, что этот Голос приходит от Бога и по Его повелению, – так же твёрдо, как я верю в христианскую веру и в то, что Господь искупил нас от адских мучений.
Эта «дерзновенная уверенность» в общении с Богом станет одним из главных пунктов выдвигаемого против неё обвинения. Между тем иначе это вообще не бывает: «Всё, что я могу сказать, – говорит, например, об этом состоянии св. Тереза Авильская, – это то, что душа видит себя соединённой с Богом и в ней остаётся такая уверенность в этой милости, что в ней не может возникнуть об этом ни малейшего сомнения». «Объяснить» эту уверенность Тереза никогда не могла даже своему духовнику.
