Кончив проповедь – говорит официальный отчёт, – Эрар напомнил ей, что «господа судьи много раз уже требовали, чтобы она отдала на суд Церкви все свои дела и слова». По словам Массье, «Эрар в конце проповеди прочёл ей грамоту из нескольких статей, требуя, чтобы она по ним отреклась. Жанна ответила, что не понимает, что такое отречение, и просит дать ей совет. Тогда Эрар сказал мне, чтоб я дал ей совет. Я ей сказал, что если она воспротивится какой-либо из этих статей, её сожгут; но я ей посоветовал потребовать, чтобы Вселенская Церковь высказалась сначала о том, должна ли она отречься по этим статьям или нет. Что она и сделала».
Действительно, в официальном отчёте сказано, что она ответила Эрару:
– Относительно подчинения Церкви я уже сказала им (судьям). Пусть все мои дела и слова будут посланы в Рим, к Святому Отцу, которому я подчиняюсь – после Бога.
Апелляция в Рим, во всяком случае, должна была затянуть дело и позволить ей сейчас уйти от костра. Но и в этот момент она подчиняется «во-первых, Богу», а папе уже только потом.
И она продолжала:
– Всё, что я говорила и делала, я делала по повелению Божию…
Но трибунал не допускает проволочек. Эрар сказал ей (по официальному отчёту), что она «должна отречься от своих дел и слов, уже осуждённых духовенством». «Ты теперь же отречёшься или будешь сожжена» (по словам Массье).
И здесь ещё, «когда я была на эшафоте, Голоса говорили мне, чтоб я смело отвечала этому проповеднику». И она повторила:
– Я отдаю себя на суд Божий и на суд Святого Отца.
Голоса приказывали ей сопротивляться. Но вот что замечательно: ещё прежде они сказали ей, что настанет минута, когда она не выдержит.
«Ещё до четверга (24 мая) мои Голоса сказали мне, что я сделаю то, что я сделала в этот день», – как Христос, по Евангелию, предсказал апостолу Петру его отречение. Только я всё же должен сделать одну оговорку: евангельский текст не допускает двух толкований – Пётр отрёкся просто потому, что убоялся (может быть, уверял самого себя, как полагается в подобных случаях, что целесообразнее ему оставаться целым и на свободе); и он не подвергался никакой предварительной «обработке», т. е. действовал в полном обладании своими духовными и физическими силами; Жанна же, по крайнему моему разумению, потом обвиняла саму себя сверх меры, говоря в пароксизме раскаяния, что отреклась только от страха перед огнём.
«Ей было сказано, – продолжается официальный отчёт, – что невозможно идти за папой в такую даль; что епископы судьи в своих епархиях… что она должна подчиниться решению духовенства и сведущих людей. Об этом её увещевали трижды.
Но она не отвечала ничего.
Тогда мы начали читать окончательный приговор».
Эрар продолжал её уговаривать, грозил ей огнём, говорил, что все они очень её жалеют. По словам Ла-Шамбра, он сказал ей, что если она подпишет, её выпустят из тюрьмы, – вернее, обещал ей, что её переведут в церковную тюрьму, о чём она не переставала просить. Как говорит Маншон, вокруг неё опять засуетился и Луазелер, тоже говорил ей, «чтоб она сделала то, что ей велят, и переоделась бы в женское платье». Массье читал ей грамоту, которую она должны была подписать, и видел, что она ничего не понимает.
Маси, тот самый бургиньонский рыцарь, который слишком близко подсаживался к ней в Боревуаре, тоже присутствовал на Сент-Уанском кладбище. По его словам, она отвечала, что верит в Символ Веры и в десять заповедей и во всём хочет придерживаться христианской веры. «Как вы стараетесь меня соблазнить», – простонала она.
Кошон читал приговор: «Лжепророчества, предсказанные апостолом, кои могут соблазнить верных чад Христовых… Лгунья, симулирующая свои видения, ворожея, богохульница, мятежница, богоотступница»…
По-видимому, до неё всё это доносилось уже как в тумане. Анатоль Франс написал, а некоторые другие авторы повторили за ним, будто сами Голоса говорили ей в эти минуты: «Пожалей свою жизнь»… Ничего подобного нет в её заявлениях и, разумеется, быть не может. По-видимому, Голоса просто замолкли – иначе она не стала бы кричать на всю площадь, зовя их на помощь. Раньше «никогда не было того, чтоб они мне были нужны, и я бы их не получила»; а тут, когда они были нужны как никогда, их не стало. Самая святая из всех героинь и самая героическая из всех святых всемирной истории – маленькая Жаннетта из Домреми – вдруг почувствовала, что она проваливается в чёрную бездну: что Церковь её проклинает, что сейчас её будут жечь на костре и она умрёт, не доделав того, для чего её послали Голоса, которым она так верила и повиновалась. Она сложила руки на груди (как говорит один из свидетелей – Бушье) и закричала:
– Я хочу исполнять всё, что велит Церковь, всё, что скажут судьи! Раз церковные люди говорят, что не надо держаться за мои видения, я не хочу за них держаться! Во всём я подчиняюсь судьям и Церкви!
В официальном отчёте пропущено, но Бушье (который не мог это придумать) показывает, что она продолжала:
– И я прошу святого Михаила дать мне совет!
