27 и 28 мая Массье видит только террор. Сначала он подробно рассказывает о том, как их «с великой яростью» прогнали англичане. Затем он говорит только о мужской одежде, как будто всё дело было только в этом, и уверяет, что Девушка, оставшись с ним наедине, рассказала ему, каким образом она опять оделась мужчиной: англичане утащили ночью женское платье, утром ей надо было встать по нужде, до полудня она терпела и умоляла их вернуть женскую одежду наконец встала и оделась в свой мужской костюм, «compulsa necessitate ut purgeret ventrem»[32].
По счастью, у нас есть официальный отчёт. Сравнивая то и другое, можно прийти лишь к одному выводу: живот болел от страха у Массье в трагические дни 1431 г. и, вероятно, ныл и в дальнейшем, когда его потянули в свидетели с другой стороны.
Вот что написано в официальном отчёте:
«Мы спросили её, когда и почему она опять надела мужскую одежду».
Ответ:
– Недавно надела мужскую одежду и сняла женскую.
Почему? Кто её к этому побудил?
– Надела сама, по своей воле, без всякого принуждения. Я предпочитаю мужскую одежду женской. Раз я среди мужчин, для меня правильнее и пристойнее носить мужскую одежду, чем женскую. А вы не сделали того, что обещали: не позволили мне пойти к обедне и принять моего Спасителя, не сняли с меня оковы…
Ей поставили на вид, что она поклялась больше не носить мужской одежды.
– Никогда я это не понимала так…
Последнее решительное слово ещё застревает у неё на губах, она словно собирается с духом и ещё несколько мгновений не находит силы самой встать живою на «горящие вязанки дров»:
– Я предпочитаю умереть, нежели быть в цепях. Но если мне позволят пойти к обедне, и освободят меня от оков, и поместят в милостивую тюрьму – и чтоб при мне были женщины, – я буду хорошей и сделаю что хочет Церковь…
На этом месте что-то случилось с официальным отчётом. Уже слова «чтоб при мне были женщины», стоящие в первоначальной французской записи, пропущены в латинском переводе. Нет сомнения: официальный отчёт пришлось «чистить» от тех её заявлений, которые передают Маншон, Изамбар и Ладвеню.
По словам Маншона, она говорила, «что не могла оставаться в женской одежде со своими тюремщиками, потому что они покушались на её честь». «Она заявляла во всеуслышание, – говорит Изамбар, – что когда она была одета женщиной, англичане мучили её в тюрьме и притесняли… Я действительно видел её заплаканною, всё лицо в слезах, искажённое и измождённое… И она говорила, что один человек, занимавший большое положение, пытался её изнасиловать; она и оделась опять в мужскую одежду, чтобы ей было легче сопротивляться».
То же самое говорит Ладвеню. И приводит её слова: – Меня мучили, били, бросали меня на пол…
Но рассказывая весь этот ужас, тупоголовые клирики, какими были и Маншон, и Изамбар, и Ладвеню, всё же забыли самое главное (или хотели его забыть): если бы 28 мая она говорила только о мужской одежде и об условиях, создавшихся в тюрьме, её, вероятно, невозможно было бы сжечь и, может быть, пришлось бы перевести в другую тюрьму
Сама Жанна, надевая опять мужское платье, считала, что за это её, по всей вероятности, сожгут, – но по этому вопросу одежды она как раз ещё предлагала судьям некую сделку: если верно – как ей твердили на Сент-Уанском кладбище, – что от неё хотят только чтобы она была одета в женское платье, то хорошо, она на это согласна, она на этот счёт «сделает то, чего хочет Церковь», при том условии чтобы церковные люди, со своей стороны, сдержали то, что они ей обещали, и поместили бы её в пристойную женскую тюрьму. О мужской одежде ей говорили столько, что ещё и в самое утро казни ей опять казалось, что её сжигают главным образом под этим предлогом, и она опять повторяла, что в женской тюрьме она осталась бы в женском платье и этого предлога не дала бы. Но кроме этого было другое, в чём она решила не уступать больше ни в каком случае и лучше, если судьям угодно, сгореть.
Её спросили, – продолжает официальный отчёт, – слышала ли она опять свои Голоса.
– Да.
Что они ей сказали?
– Бог открыл мне через святую Екатерину и святую Маргариту великую жалость измены, на которую я согласилась, отрекаясь, чтобы спасти свою жизнь. Я губила свою душу, чтобы спасти свою жизнь… Проповедник, который там был, – проповедник лжи, он говорил про меня много такого, чего я не делала. Если бы я говорила, что Бог меня не послал, я погубила бы свою душу, потому что правда то, что Бог меня послал… То, что я тогда сказала, я сказала от страха перед огнём.
Значит, она верит, что к ней приходят святая Екатерина и святая Маргарита?
– Да, и от Бога.
На этом месте кто-то написал на полях латинской редакции: «Ответ, обрекающий на смерть» – «Responsio mortifera». Она одержала «великую победу», которая должна была её освободить.
Ещё раз они спросили о «знаке короны».
– Обо всём я во время процесса говорила вам правду, как только могла.
Но ведь она признала на эшафоте, что лгала, хвастаясь своими видениями?
