В здравом уме невозможно было одновременно отрекаться от Голосов и звать их на помощь. Но, как видно и дальше, в голове у неё помутилось; мгновениями сознание будет и теперь прорываться через этот мрак, но в общем она настолько измучена, что на некоторое – короткое – время перестала ощущать Бога и понимать что бы то ни было.
Как гвозди, как вбитые ударами трости металлически крепкие и острые шипы палестинского терновника, в мозгу сидели, конечно, вчерашние внушения Мориса: «Что сказать ей о себе самой, отказывающейся повиноваться начальникам, которых поставил Христос?.. Ради сострадания к мукам, которые претерпел Господь, не становитесь на один путь с врагами Божиими, послушайтесь Церкви». Как говорит Монне, «клерк» Бопера, у неё вырвалась наивная мольба:
– Пусть церковные люди по совести дадут мне совет, я тогда сделаю так, как они скажут…
«Очень хорошо помню, – настойчиво повторяет Монне, – что Жанна просила судей сказать ей по совести, должна ли она отречься или нет».
Кошон прервал чтение приговора. Обернувшись к кардиналу Винчестерскому, он спросил, может ли он принять её покаяние. Кардинал мог ответить только: да.
Массье читал, и Девушка повторяла за ним формулу отречения. По словам самого Массье и других свидетелей, это была короткая формула: 6, 7 или 8 строк, написанные на сложенной пополам бумажке. Массье говорит категорически, что это был, во всяком случае, не тот длиннейший документ, который фигурирует в тексте процесса в качестве акта отречения.
Что значилось в этой формуле, начинавшейся словами: «Я, Жанна»? По словам Массье, она обязывалась не носить оружие, мужскую одежду и короткие волосы. Другие свидетели говорят довольно нетвёрдо, что она признавала себя виновной в оскорблении Божественного величия и во введении народа в соблазн. Орлеанский манускрипт даёт следующий текст:
«Я, Жанна, прозванная Девушкой, презренная грешница, познав тяготевшее на мне бремя заблуждений и, милостью Божией, вернувшись к Матери нашей Святой Церкви, дабы видели, что я вернулась к ней не лицемерно, но чистосердечно и доброй волей, исповедую, что я тяжко грешила, лживо прикидываясь, будто я имела от Бога откровения и видения ангелов Его, святой Екатерины и святой Маргариты и пр. И от всех моих слов и дел, противных Церкви, я отрекаюсь и хочу оставаться в единстве Церкви, никогда от него не уклоняясь».
О. Донкёр склонен думать, что это и есть та формула, которую она повторяла за Массье, но сам оговаривается, что точно доказать это невозможно. Во всяком случае, её заставили произнести некую очень сжатую вытяжку из длинного акта, которым затем подменили короткую формулу и где всё перечисляется досконально: «Исповедую, что я тяжко грешила, лживо прикидываясь, будто я имела от Бога откровения и видения… соблазняя других, богохульствуя, нарушая божественный закон, нося распутные одежды, ища пролития человеческой крови… поклоняясь злым духам… Я подчиняюсь наказанию, которое на меня наложит Святая Церковь и ваше правосудие… Клянусь и обязуюсь никогда больше не впадать в вышеназванные заблуждения».
Три дня спустя она говорила: «Я не понимала того, что стояло в формуле отречения». Помимо Массье, и епископ Нуайонский говорит, что она как бы не отдавала себе отчёта ни в чём.
Как в её собственных воспоминаниях, так и для нас подробности этой сцены и то, что она действительно повторяла за Массье, остаются в каком-то тумане. Но мы имеем прежде всего запись её слов, сказанных через три дня, когда она бесповоротно обрекла себя на смерть:
«Я очень дурно поступила, заявив, что не должна была делать того, что я сделала… Я губила свою душу, чтобы спасти свою жизнь».
После этого непонятно, каким образом некоторые, главным образом католические, историки стараются доказать, что она вообще ни от чего не отрекалась на Сент-Уанском кладбище; и между прочим, непонятно также, кому и зачем это нужно, – зачем стараться превратить её в бесчувственного истукана или в схему школьной морали.
Деревянный идол не мог бы ни в чём усомниться, но он и не мог бы быть «утешением для людей». Потому именно, что она не была деревянным идолом и не была ходячим моральным кодексом; потому, что она была девятнадцатилетней девочкой, сотканной из таких же тканей и нервов, как мы все; «Et tout autant souffrir pouvait»[31], – говоря словами средневекового поэта; потому, что она была в состоянии усомниться во всём – и один раз усомнилась, и упала под невозможным бременем, и всё-таки прошла этот невероятный путь до конца; потому, что шесть дней спустя, на Старом Рынке в Руане, в огонь пошла не деревянная колода и не абстракция, а живая девочка Жанна д’Арк, – именно поэтому её нельзя не любить и ей нельзя не поклоняться.
