Жанна – Божья Дева полностью

Она стояла молча, «терпеливо». Когда он кончил, говорит Массье, «Жанна, на коленях, начала молиться Богу с великим рвением, с явным сокрушением сердечным и с горячей верой, призывая Пресвятую Троицу, Пресвятую Деву Марию и всех святых, некоторых при этом называя поимённо; смиренно попросила прощения у всех людей, какого бы состояния они ни были, у друзей и у врагов, прося всех молиться за неё и прощая всё зло, какое ей сделали». «Она так плакала, так трогательно взывала к Богу, – говорит со своей стороны Лефевр, – что самый жестокосердный человек не мог бы удержаться от слёз. Помню очень хорошо, что всех присутствующих священников она попросила отслужить за неё по обедне».

«Так она продолжала долго, чуть не полчаса» (Массье). И опять в самом конце с Жанной получилось не так, как предвидели судьи, потому что они до конца не могли постигнуть основного: того, что Жанна всю жизнь предстояла не людям, а Богу. В начале процесса они думали, что играют беспроигрышно, когда поставили ей знаменитый вопрос, находится ли она в состоянии благодати; и когда они дали ей говорить на Старом рынке, они опять считали, что ничем особенно не рискуют: если её вера действительно сломлена и она в этом признается, то с её слов составят протокол, и они победили; а если она попытается сказать, что была права, то ей немедленно заткнут рот как ожесточённой еретичке, и ничего особенного не случится. И как тогда, опять случилось то, чего они не предвидели: они думали, что Жанна будет как-то рассуждать, а Жанна стала молиться. И уже нельзя было зажать ей рот, когда она призывала архангела Михаила, потому что призывать архангела Михаила ни один церковный трибунал не мог запретить никому; и нельзя было сказать, что она ожесточилась в гордыне, потому что она со слезами просила всех людей простить ей всё, в чём она могла быть перед ними виновна. То, что было всегда основным импульсом её жизни («простите друг другу, от всего сердца, полностью, как должны настоящие христиане»), то, отчего она плакала над мёртвыми обоих лагерей, «будь то друг или недруг», теперь поднялось в ней в последнем порыве. Простив всем всё, она всех просила и ей простить всё, потому что она-то была христианкой, – но не с этого же было составлять протокол. В «Посмертной информации» один Луазелер прихвастнул в конце концов тем, что «перед казнью она с великим сокрушением просила прощения у англичан и у бургиньонов за то, что многие из них были убиты по её приказу, и за великий урон, который она им нанесла»; все же остальные свидетели, опрошенные монсеньором Бовезским для его «Посмертной информации», предпочли вообще ни одним звуком не упоминать о том, что она говорила на Старом рынке: как они сами рассказали впоследствии, у них глаза на лоб полезли, когда бледная, измождённая девятнадцатилетняя девочка, встав на колени и привычным жестом сжав руки на груди, «начала призывать поимённо некоторых святых», – они-то знали, которых, – и «попросила прощения у всех людей», «у судей, у англичан, у короля Франции»…

Окончательно «предав Богу себя самоё и всё, что она сделала», она в эти минуты не спорила о себе, но короля Франции, бросившего её на произвол судьбы, она в последний раз защитила от последствий её собственной гибели: «Хорошо ли я сделала или плохо, – мой король тут ни при чём» (по словам епископа Нуайонского).

«Хорошо ли я сделала или плохо»… Она не возражала тем, кто её поносил, а только звала архангела Михаила и своих небесных подруг. В серной рубашке, на коленях, Жанна предстояла не глазевшей на неё толпе, а Христу и ангелам Его. И люди в толпе начинали рыдать, а у асессоров Руанского трибунала глаза вылезали на лоб, потому что перед ними стояло живое, единственно возможное, но зато абсолютное доказательство божественности Голосов: та, к которой Голоса приходили, стояла перед ними Святой Великомученицей. «Большим знамением предсмертное покаяние никогда не являлось ни у одного крещёного человека», – говорит Маншон.

Больше ожидать было нечего: никакого протокола составлять не пришлось. Напротив, в резюмирующем процесс официальном акте, который, в отличие от «Посмертной информации», был по всем правилам составлен в самый день вынесения приговора и казни, говорится, что «она по-прежнему пребывала в своих заблуждениях и впала в них вновь»… «Принимая во внимание… что эта женщина так и не отреклась на самом деле от своих заблуждений… мы решили огласить наш окончательный приговор, и мы его огласили в нижеследующей форме» – в форме типичного приговора над «нераскаянной» еретичкой.

Если бы она была «кающейся еретичкой», это обязательно должно было бы быть упомянуто в приговоре и судьям было бы выгодно это упомянуть: еретика, отпавшего вторично, новое покаяние не спасало от казни – её сожгли бы всё равно, – а впечатление было бы иное; в этом случае формула должна была гласить: