И в этот момент словно пелена спала с её глаз. Она поняла незамысловатое предсказание Голосов, которое, как бы ещё не желая понять, она повторила своим судьям за несколько месяцев до этого: «Не огорчайся твоим мученичеством, – ты придёшь под конец в Царствие Небесное». Подходя к причастию, она сделала то, что сказала заранее: отдала себя целиком на суд Божий, на суд Его Самого, непосредственно, опустошив саму себя до конца, сказала, что не хочет верить в свои Голоса, если они были не от Него (таков, вероятно, подлинный смысл той фразы, которую Ле Камю и Ладвеню пересказали под очевидный социальный заказ); и сразу после причастия она уверовала окончательно: «Мои Голоса были от Бога».
По-видимому, её ещё пытались допрашивать, – судьи, надо думать, хотели получить настоящий документ о том, что она не верит больше в свои Голоса. Один из нотариусов, Такель, говорит, что он «пришёл после причастия в камеру, где производился допрос». Скорее всего, его вызвали именно для составления протокола. И тут оказалось, что момент был упущен. Такель услыхал совсем не то, для чего его вызвали. Она была уже по ту сторону, громко «молилась прекрасными словами Богу, Божией Матери и святым». И святые, которых она теперь, по словам Ла-Шамбра, Массье и Бушье, призывала всё время, в разные моменты, – это были архангел Михаил и её небесные подруги. Заставить Такеля заверить, что она от них отреклась, стало явно невозможно. Потому Кошон и попытался в дальнейшем заставить Маншона скрепить своей подписью «Посмертную информацию». Но и Маншон отказался заверить какой-то «частный разговор», плохо вязавшийся с тем, что он знал обо всём дальнейшем; он сам был перед казнью на площади, слышал, что она там говорила, и свидетельствует: «До последней минуты она утверждала свою веру в свои откровения».
В самой «Посмертной информации», написанной по заказу Кошона и под его редакцией, проскользнула двусмысленная фраза Ладвеню: «На вопрос о том, были ли действительно Голоса, она ответила, что да, и это она утверждала до смерти». Это, а не то, что Голоса её обманули. А спустя 25 лет Ладвеню показал прямо:
«Она утверждала до конца:
– Мои Голоса меня не обманули.
– Мои Голоса были от Бога.
– Всё, что я сделала, я сделала по повелению Божию.
– От Бога были откровения, которые я получила».
Начались последние приготовления. На неё надели её подвенечное платье – длинную полотняную рубашку густо пропитанную серой.
Она продолжала молиться. Даже Луазелер, всё время вертевшийся вокруг неё, не выдержал. Он выскочил вон, весь в слезах, и наткнулся на английских солдат, которые, видя его в этом состоянии, стали ругать его и угрожать ему. Но Луазелер, в отличие от Иуды Искариота, не удавился: он тотчас побежал к Уорвику просить управы и защиты от этих солдат, а затем стал изо всех сил, как никто, до полного неправдоподобия, лгать на неё в «Посмертной информации».
Её вывели во двор замка, вероятно, босую, в сопровождении Массье и Ладвеню. Никола Упвиль, один из немногих людей, имевших мужество отказаться от участия в трибунале, говорит, что в этот день он пошёл смотреть. Он увидал её во дворе замка, заплаканную, среди английских солдат. Ему стало так тяжело, что он не пошёл дальше и вернулся домой.
Её посадили в тележку и под сильной охраной (80-120 человек; Массье с явным преувеличением говорит: 800) повезли в центр города, на Старый рынок, где она должна была умереть.
«По дороге, – говорит Массье, – она молилась так трогательно, с такой верой поручала свою душу Богу и святым, что никто из присутствующих не мог удержать слёз».
Был десятый час утра, когда её привезли на Старый рынок, где было черно от множества людей. Там были сооружены два помоста: на одном расположился церковный трибунал и ряд других видных представителей духовенства, в том числе епископы Нуайонский и Норвичский; на другом разместились представители светских властей. Между помостами было устроено особое возвышение с позорным столбом, где должна была стоять она во время вступительной назидательной церемонии. А напротив, около мясного ряда, возвышалось сооружение из залитых гипсом камней, на котором тоже стоял столб и были сложены дрова и хворост; к столбу была прикреплена доска с надписью:
«ЖАННА, принявшая прозвище ДЕВУШКА, лгунья, коварная, обольстительница народа, ворожея, суеверная, богохульная, исполненная гордыни, не верующая в веру Христову, хвастливая, идолопоклонница, жестокая, распутная, призывавшая бесов, отступница, раскольница и еретичка».
Её сняли с тележки и поставили на приготовленном для неё возвышении. Английские солдаты, в количестве нескольких сотен поддерживавшие порядок на площади, не подпускали к ней больше никого, кроме Ладвеню и Массье.
Никола Миди произнёс проповедь на текст апостола Павла: «Страдает ли один член, страдают с ним все» (I Кор. 12, 26). Объяснив, что она и есть болящий член, от которого идёт зараза по телу Церкви, он кончил ритуальной фразой: «Ступай с миром, Церковь ничего больше не может сделать для тебя и передаёт тебя в руки светской власти».
