Сколько времени она мучилась в огне, мы не знаем. «Парижский Буржуа» говорит только, что «вся одежда сгорела», прежде чем она умерла. Ученики Гуса, которого тоже не умертвили своевременно, отметили для соотечественников, что можно было бы успеть два раза пройти по пражскому мосту через Влтаву, пока он умирал (хотя, в отличие от Девушки, его и обложили дровами «до подбородка»). По словам врачей, это – самая страшная боль, какую может испытывать живой организм (она потом становится меньше, по мере уничтожения тканей).
«Среди пламени она всё время повторяла „Иисус“, говорила, что она не еретичка и не раскольница… призывала небесных святых и молила их о помощи» (Изамбар). Другой свидетель (Жан Моро) говорит, что в огне она просила «Святой воды!» – мольбы истязаемой сатаною девятнадцати-летней плоти, как её Господь возопил «Жажду!» на кресте.
И опять она повторяла Имя, которое всю жизнь носила в своём сердце и на своём теле. Все опрошенные свидетели – 26 человек – слышали, как умиравшая Девушка звала: «Иисус!.. Иисус!.. Иисус!..»
И некоторым на площади стало казаться, что это Имя огненными буквами начерталось в пламени костра.
Палач приходил в ужас от мысли, «что сжигает святую», – и, теряя голову, он тоже, как видно, невольно мучил её ещё больше. После казни, говорит Ладвеню, «палач свидетельствовал в моём присутствии, что её подвергли ужасно мучительной смерти».
Наконец она ещё раз громко, на всю площадь вскрикнула: «Иисус!» – и опустила голову.
В это самое мгновение английскому солдату, стоявшему у подножия костра и на пари глумившемуся над нею, померещилась вылетевшая из пламени белая голубка. Ему стало дурно; через несколько часов, когда его откачали в кабаке, он в присутствии Изамбара каялся перед другим доминиканцем, англичанином, в том, что надругался над святой.
Чтобы ни у кого не было сомнений в том, что она умерла, палач развеял дым и огонь и показал толпе повисшее на цепях обнажённое и изуродованное мёртвое тело. Потом на костёр навалили новых дров и раздули его больше прежнего.
На площади «было едва ли не десять тысяч человек, и почти все они плакали» (Бушье).
Только через несколько часов костру дали погаснуть. А когда всё кончилось – по словам Ладвеню, «около четырёх часов пополудни», – палач пришёл в доминиканский монастырь, «ко мне, – говорит Изамбар, – и к брату Ладвеню, в крайнем и страшном раскаянии, как бы отчаиваясь получить от Бога прощение за то, что он сделал с такой, как он говорил, святой женщиной». И он рассказал ещё им обоим, что, поднявшись на эшафот, чтобы всё убрать, он нашёл её сердце и иные внутренности не сгоревшими; от него требовалось сжечь всё, но «хотя он несколько раз клал вокруг сердца Жанны горящий хворост и угли, он не мог обратить его в пепел» (тот же рассказ палача передаёт, со своей стороны, и Массье – со слов заместителя руанского бальи). Наконец «поражённый, как явным чудом» он перестал терзать это Сердце, положил Неопалимую Купину в мешок вместе со всем, что осталось от плоти Девушки, и мешок бросил, как полагалось, в Сену. Нетленное сердце ушло навсегда от человеческих взоров и рук.
В античной мистерии Афина Паллада спасает сердце Диониса Загревса, когда титаны уничтожают его плоть: если сердце не уничтожено, то ничто не уничтожено, вся плоть восстановится вокруг него и воскреснет. Думаю, что не могло быть уничтожено и сердце Афины, если она – Дочь Божия, которая не будет никогда ни женою, ни матерью, женственная Его премудрость, преданнейшая исполнительница Его воли, милосердная, чистейшая и героическая, ненавидящая войну и влюблённая в мирный труд носительница Его меча, – в свою очередь, осуществилась бы в истории и была бы сожжена на костре. Но, впрочем, самый прекрасный миф Эллады – не более чем слабый проблеск, лишь слабое предчувствие исторической личности Жанны.
Ясный анализ сент-уанской драмы – в предисловии Шампьона к его изданию Процесса. См. также, с другой стороны, граф де Малейси: «Les reliques de Jeanne d’Arc» (Blond et Gay, 1909); относительно формулы отречения в Орлеанском манускрипте – о. П.Донкёр: «La minute francaise», указ. соч.
По поводу её заявления 28 мая «Dieu m’a mande par Saintes Catherine et Marguerite la grande pitie de la trahison que j’ai consentie» Ф. Фанк-Брентано пишет («Jeanne d’Arc», указ, соч.), что оно «делает честь» её этическому чувству и в то же время доказывает, что Голоса не имели «божественного происхождения»: «всеблагий Бог не мог в этот момент обратить к ней такой ужасный упрёк». Я лично многим обязан другим трудам Фанк-Брентано, но тут я должен поставить вопрос: достаточно ли быть академиком, membre de I’Institut[33], чтобы судить о том, что Бог мог и чего не мог делать с величайшей из Своих святых? Кто вообще правомочен знать, что происходило в эти последние дни в этой мистерии из мистерий между Богом и Его Дочерью и какие откровения она сама, ужаснувшись и самоё себя обличая, перевела этими словами о «великой жалости измены»?
