И всё же то, что главным образом противостоит английским нашествиям, – не «Франция», а «королевство», т. е. религиозно-этическая идея, в которую национальный мотив, сознание общей народности, входит лишь как одна из составляющих. Наряду с только что приведёнными примерами есть множество обратных, показывающих, что люди, живя в Пуату или в Мене, считали, что они живут не «во Франции»; но эти же люди, для которых «Франция» была другой страной – маленькой страной вокруг Парижа, – знали абсолютно твёрдо, что они принадлежат к королевству, и за королевство и за свою принадлежность к нему они боролись, «не щадя ни имущества, ни жизни». Самый ужас английских грабежей и насилий бросает новый свет на этот старый идеал праведного мира «по Богу», мира, «обещанного Новым Заветом», которым от начала освящена французская монархия. Против заморских насильников король Франции – мирно восседающий блюститель правды, облечённый в почти духовные ризы, такой, каким Карл V с настоящим упорством является на всех своих официальных изображениях. Это, конечно, «природный» король, «свой» король «по природе», и это же – «настоящий» король «по благодати»; и «всё это одно», как сказала бы Святая Жанна, потому что и то и другое – «в Боге».
Этого короля, носителя этой идеи, люди попросту и совершенно искренне любят, «жалеют» его в годы разгромов, даже когда это лично никчёмный король, как Филипп VI или Иоанн II. О здоровье Карла VI люди молятся и постятся по всей стране, и жалостливая нежность к больному королю звучит и у Жерсона, и у Марии Робин в её пророчествах, и у многих других.
Жанна тоже будет считать, что в Домреми и в Вокулёре она – не «во Франции». Но она будет знать, что в Вокулёре – «королевские палаты», и она придёт в Вокулёр «принести королевству помощь Царя Небесного».
Привязанность всех сословий к королевской власти такова, что в 1413 г. кабошьены и не рискнули сразу расправиться с дофином, хотя имели для этого как будто все средства в своих руках. Нужно дальнейшее углубление кризиса, дальнейшее помрачение религиозно-этического сознания страны, начатое университетским прославлением рю Барбет, чтобы бургиньоны получили возможность открыто восстать против монархической преемственности. Но тогда – и только тогда – им уже ничего не будет стоить перейти последнюю черту и выдать королевство англичанам.
И только этим путём для английских королей явится действительная возможность овладеть французским престолом, – во что раньше и сами они никогда серьёзно не верили.
Даже в последние годы XIV века, при уже начинавшемся внутреннем кризисе во Франции, английский король по сравнению с французским казался посторонним (итальянским) наблюдателям «маленьким корольком». 50 лет войны кончались для Англии чистым проигрышем. Вопреки видимости, агрессия не оправдывала себя и экономически. Жан Жувенель дез-Юрсен был прав, когда писал: «Ты не можешь сказать, англичанин, что война, которую ты вёл во Франции, когда бы то ни было пошла на пользу твоей стране; но твои люди и твоё золото должны были здесь погибать». Даже в период своих самых блестящих успехов, несмотря на контрибуции и на организованный грабёж, Эдуард III трижды разорялся (чем и вызвал, между прочим, по всей Европе страшнейший крах нарождавшегося финансового капитала).
Но в Англии, особенно среди дворянства, был всё же значительный элемент, привыкший к лёгкой наживе от континентальной войны. Рассказывая про эти годы, Жувенель пишет о «закоренелой ненависти англичан, которые были как бешеные от потерь, понесённых ими во Франции, и потому все время замышляли конечную гибель этого королевства; часто они появлялись с оружием в руках, то в Гюйени, то в Бретани, то в Нормандии или в Пикардии, сжигали дома и урожаи, брали пленных и уводили их в Англию». Когда Ричард II решил ликвидировать войну, женился на дочери Карла VI и фактически вступил с Францией в союз, он натолкнулся на сопротивление своих баронов. Его мирная политика стала едва ли не главной причиной его свержения с престола, которым овладел его двоюродный брат Генрих Ланкастер, как несомненный глава военной партии.
В монархической Франции эти события ещё усилили отвращение к англичанам: те убили своего законного короля и на престол посадили убийцу минуя ближайших наследников (каковыми по английскому праву несомненно, были потомки по женской линии второго сына Эдуарда III, герцога Кларенского, – Мортимеры и затем Йорки). И чтобы понять моральную обстановку второй половины Столетней войны, нужно помнить, что Ланкастер, узурпировавший английский престол, возобновил войну против Франции под предлогом династических претензий, которые для него были основаны вообще уже неизвестно на чём.
