Умные, расчётливые и циничные, первые Ланкастеры – Генрих IV и Генрих V – сознавали, конечно, что и в Англии, и во Франции на все их действия смотрят как на явное беззаконие, и они всё же сумели придать своей политике своеобразный и вполне опеределейный морализирующий элемент. С самого начала они стали подчёркнуто выступать и внутри, и вовне в роли «светского меча» Римской Церкви. Обвиняя Ричарда II в терпимости по отношению к последователям Виклефа, еретикам-«лоллардам», и даже в прямом сочувствии им, Генрих IV впервые ввёл в Англии Инквизицию, ранее не имевшую туда доступа. Утверждение о прямой связи свергнутого короля с лоллардами было, по-видимому, надуманным; зато английские францисканцы в большинстве своем действительно остались верными законной династии, и Генрих IV в дополнение к инквизиционным кострам начал вешать францисканцев. Так погибло едва ли не самое ценное, что дала средневековая Англия: Оксфордский университет – университет Дунс Скота и Оккама – перестал быть международным очагом францисканской мысли. За пределами Англии Ричард II и в вопросе церковного раскола шёл в фарватере французской монархии; Ланкастеры и тут приняли диаметрально противоположный курс. Сначала они стали решительно поддерживать римскую папскую линию, и Генрих V, возобновляя войну против Франции, придал ей оттенок крестового похода на схизматиков. Затем, после конца раскола, ланкастерская Англия – вместе с испанцами и итальянцами, против французских арманьяков и немцев – встала в Констанце на защиту папских прерогатив.
Этот стиль режима Ланкастеров с самого начала роднит его с бургиньонским Парижским университетом. И когда в дальнейшем они встретят во Франции Девушку, отказывающуюся «кому бы то ни было повиноваться против Бога», Ланкастеры, естественно, узнают в ней не столько «лоллардку», как писал Анатоль Франс, сколько представительницу того церковного и всё же совершенно иного христианства, которое они у себя разгромили в Оксфорде.
Возможность англо-бургиньонского сговора носилась в воздухе с самого начала французской гражданской войны. С тех пор, как Иоанн Неустрашимый потерял власть в Париже, его контакты с Англией становились всё более частыми. Но, повторяем, «изменить королевству» открыто бургиньоны не могли без дальнейшей психологической подготовки. Хотя революция 1413 г. была уже, несомненно, направлена против наследника престола, они продолжали громко кричать о своей «верности королю и королевству». Так же точно предположение о том, что они готовы «податься под англичан», они яростно отвергали как злостную клевету. В действительности, как сообщает бургиньон Монстреле, в недели, предшествовавшие англо-французскому разрыву, Иоанн уже недвусмысленно дал знать дофину, что в случае непринятия его условий «ни он, ни его вассалы не будут сражаться против англичан, если те нападут на королевство». Но когда высадка англичан стала фактом, Иоанн начал громко провозглашать свою готовность биться с внешним врагом и проманеврировал так, чтобы вышло, будто арманьяки сами отвергли его помощь.
Овладев Арфлёром, Генрих V вышел на север, «выжигая всё, убивая людей, захватывая детей и уводя их» (Жувенель). На Азенкурском плато 25 октября 1415 г. брошенную ему наперерез арманьякскую армию постигла одна из самых страшных военных катастроф в истории Франции. Местами французские трупы нагромоздились на высоту пики, тем более что победитель, не зная, что делать с огромным количеством пленных, приказал перебить большую их часть, оставив в качестве заложников только самых именитых, в том числе Шарля Орлеанского.
И тем не менее Э. Перруа совершенно прав, когда пишет, что кампания 1415 г. была всего только «очередным английским рейдом». Никакими рейдами и никакой военной катастрофой нельзя было ниспровергнуть французскую монархию и расчистить место для иностранной династии. Привести к этому мог только внутренний французский кризис.
Вот что после Азенкура было новым, иным, чем при всех предыдущих английских рейдах: «В самом Париже, – рассказывает Жувенель, – были люди, проявлявшие радость и говорившие, что арманьяки разбиты и что на этот раз герцог Бургундский достигнет своего».
Сомнений нет: масса, захваченная бургиньонской пропагандой и втянутая в партийную борьбу, созревает для решительного разрыва с традицией «святого королевства». Через полгода после Азенкура в Париже открыт обширный бургиньонский заговор, имевший, по-видимому, целью убить всю королевскую семью и посадить на престол Иоанна. Граф д’Арманьяк, фактический диктатор, рубит головы изменникам и пораженцам, дезертирам и военачальникам, пасующим перед англичанами. Но он, конечно, не в силах остановить катастрофу. Бургиньонские листки продолжают распространяться по Парижу. И в октябре 1416 г. Иоанн с помпой встречается в Кале с Генрихом V.
